Вот в такой дом — хрусткий, как сухарь, жаркий, как печь, и кишащий всякой живностью, — в один прекрасный день явился Адриан Фотискью Смайс. Школьный товарищ Лесли, он однажды провел вместе с нами каникулы в Англии и успел страстно и безоглядно влюбиться в Марго, чем та была весьма недовольна.
О предстоящем прибытии Адриана нас известила мама, когда мы, удобно расположившись на веранде, знакомились с поступавшей раз в две недели почтой.
— О, как славно, — произнесла она вдруг. — Это будет чудесно.
Прервав чтение, мы настороженно уставились на нее.
— Что будет чудесно? — осведомился Ларри.
— Я получила письмо от миссис Фотискью Смайс.
— Не вижу в этом ничего чудесного, — заметил Ларри.
— Что еще надо этой старой карге? — спросил Лесли.
— Лесли, милый, зачем же называть ее старой каргой. Вспомни, как хорошо она к тебе относилась.
Лесли насмешливо фыркнул.
— Ладно, так что ей все-таки надо?
— А вот она пишет, что Адриан отправился в поездку по Европе, и спрашивает, нельзя ли ему погостить у нас на Корфу.
— Отлично, — сказал Лесли. — Я только рад буду такому гостю.
— Ага, он славный парень, — великодушно согласился Ларри.
— Правда?! — восторженно подхватила мама. — Такой воспитанный.
— А что до меня, то я вовсе не рада, — заявила Марго. — Более нудного типа надо поискать. При одном его виде на меня нападает зевота. Нельзя ли написать им, что у нас все занято?
— Но я думала, что Адриан тебе нравится, — удивилась мама. — А уж ты ему определенно нравилась, если не ошибаюсь.
— В том-то и дело. Я не желаю, чтобы он исходил тут слюной, точно какой-нибудь сексуально озабоченный спаниель.
Мама поправила очки и посмотрела на Марго.
— Марго, милая, зачем же говорить так про Адриана, и откуда только ты берешь такие выражения. Уверена, что ты преувеличиваешь. Я никогда не видела, чтобы он вел себя, как… как… ну, в общем, как ты сказала. Мне он казался вполне благовоспитанным.
— Так и есть, — воинственно произнес Лесли. — Просто Марго воображает, что все мужчины от нее без ума.
— Ничего подобного, — возмутилась Марго. — Он мне не нравится, вот и все. Больно влюбчивый, стоит оглянуться — он тут как тут, слюной исходит.
— Адриан не из таких, чтобы слюни распускать.
— А я говорю, распускал. И даже исходил слюной.
— Я никогда за ним такого не замечала, — снова вмешалась мама. — И вообще, не могу же я отказать ему только потому, что он распускает слюни. Где твое благоразумие, Марго.
— Он приятель Лесли, пусть вокруг него и распускает свои слюни.
— Да не распускает он их и никогда не распускал.
— Ну, ладно, — рассудила мама. — Мы найдем, чем его занять, и думаю, ему будет не до слюней.
Две недели спустя к нам прибыл изголодавшийся, отощавший Адриан. Почти без гроша в кармане он проделал весь путь от Кале до Бриндизи на велосипеде, который в конце концов не выдержал неравной схватки и рассыпался. Первые несколько дней мы почти не видели Адриана, потому что мама следила за тем, чтобы он ложился рано, вставал поздно и непрерывно чем-нибудь подкреплялся. Когда же он возникал перед нами, я не спускал глаз с его рта, так как из всех гостивших у нас диковинных друзей не было еще никого, кто бы исходил слюной, и мне не терпелось увидеть этот феномен. Однако, если не считать наклонности заливаться краской всякий раз, когда в комнату входила Марго, и таращиться на нее с приоткрытым ртом (по совести, я должен был признать, что тут он впрямь походил на спаниеля), никаких других эксцентричных проявлений за ним не замечалось. У него были на редкость кудрявые волосы, большие и очень кроткие карие глаза, и на верхней губе под действием гормонов только-только пробился нежный пушок, коим он чрезвычайно гордился. Адриан привез Марго подарок — пластинку с песенкой, которую он явно почитал равной шекспировским сонетам. Называлась песенка «В кабачке Смоки Джо», и мы все остро возненавидели ее, ибо Адриан не мог дня прожить без того, чтобы раз двадцать не прокрутить эту лабуду.
— Господи, — простонал Ларри, когда мы утром, сидя за завтраком, в очередной раз услышали шипение пластинки, — сколько можно, да еще в такую рань.
«У Смоки Джо в Гаване, — громко затянул гнусавый тенор, — я торчал, утоляя жажду…»