— Повешу у себя в кабинете, — уведомила она. — Тогда тебе не придется смотреть на него.
— Но ведь мы собираемся праздновать новоселье. Гости захотят увидеть все комнаты. Я пригласил сотрудников.
Она закатила глаза. Санджив отметил про себя, что симфония — теперь исполнялась третья часть — достигла крещендо, поскольку музыка пульсировала выразительным ритмом тарелок.
— А я повешу картину за дверью, — не растерялась Искорка. — Тогда, если они и заглянут, то не заметят ее. Доволен?
И она вышла из комнаты со своим плакатом и сигаретой. Санджив проводил ее взглядом. Там, где она стояла, остались крошки пепла. Он наклонился, взял его пальцами и положил в сложенную лодочкой ладонь. Началась нежная четвертая часть симфонии, «Адажиетто». За завтраком Санджив прочитал на вкладыше диска, что Малер сделал предложение своей будущей жене, отправив ей эту часть партитуры. Хотя в Пятой симфонии наличествуют элементы трагедии и напряженность, говорилось дальше, это преимущественно музыка любви и счастья.
Он услышал звук смываемой в унитазе воды.
— Между прочим, — раздался голос Искорки, — если хочешь произвести на людей впечатление, такую музыку включать не стоит. Я сейчас усну.
Санджив направился в туалет выбросить пепел. Окурок еще качался на воде, но бачок наполнялся, так что Сандживу пришлось немного подождать, чтобы смыть снова. В зеркале шкафчика для лекарств он изучил свои длинные ресницы — словно девчоночьи, как любила дразнить его Искорка. Хотя он отличался плотным телосложением, щеки были пухлыми; он опасался, что эта особенность, вместе с длинными ресницами, портит его точеный, как он надеялся, профиль. Роста Санджив был среднего и с юности жалел, что не вырос еще хоть на пару сантиметров. По этой причине он раздражался, когда Искорка не могла отказаться от высоких каблуков, как намедни вечером, когда они ужинали на Манхэттене. То были первые выходные после переезда в новый дом; к тому времени каминная полка уже ломилась от всяческих бирюлек, и по пути в город новоселы из-за этого поцапались. Но потом Искорка пропустила четыре стаканчика виски в безымянном баре в Алфавитном городе[10] и забыла про ссору. Она затащила мужа в крошечный книжный магазинчик на Сент-Маркс-плейс, где около часа листала книги, а когда они наконец вышли, то заставила его танцевать танго на тротуаре на глазах у изумленных прохожих.
После этого Искорка повисла на руке Санджива и пошатывалась, слегка возвышаясь над ним в замшевых леопардовых лодочках на восьмисантиметровых каблуках. Таким манером они прошли мимо бесконечных кварталов к крытой автостоянке на Вашингтон-сквер — Санджив слышал уйму рассказов о том, какие ужасные вещи случаются с машинами на Манхэттене.
— Но я ведь целыми днями сижу за столом, — ворчала Искорка в машине по пути домой, после того как Санджив заикнулся, что туфли жены кажутся неудобными и, может быть, ей не стоит их носить. — Не могу же я надевать каблуки, когда печатаю.
Он не стал возражать, хотя доподлинно знал, что за столом Искорка проводит не так уж много времени; вот хотя бы в тот самый день он вернулся с пробежки и обнаружил, что она без всяких причин лежит в постели и читает. Когда он спросил, почему она валяется в такой неранний час, жена ответила, что ей скучно. Он хотел сказать ей: «Могла бы распаковать коробки. Могла бы подмести чердак. Могла бы покрасить подоконник в ванной, а потом предупредить меня, чтобы я не клал на него часы». Вся эта неустроенность ее ничуть не волновала. Искорка брала первую одежду, на которую падал глаз в шкафу, читала первый попадавшийся под руку журнал и никогда не крутила ручку радиоприемника в поисках подходящей песни — ее не только удовлетворяло, но и увлекало то, что подвернулось случайно. И вот теперь все ее любопытство сосредоточилось на том, чтобы обнаружить следующий занятный предмет.
Через несколько дней, когда Санджив вернулся с работы, Искорка, попыхивая сигареткой, болтала по телефону с подружкой из Калифорнии, несмотря на то что цена на междугородние переговоры в это время суток зашкаливала.
— Ужасно набожные люди! — восклицала она, то и дело останавливаясь, чтобы выдохнуть дым. — Каждый день — как поиск сокровищ. Серьезно. Ты не поверишь! Даже выключатели в спальнях оформлены сценами из Библии. Ну, знаешь, там, Ноев ковчег и все такое прочее. Три спальни, но в одной мы устроили мой кабинет. Санджив сразу побежал в хозяйственный за новыми выключателями. Представляешь, заменил все до единого!
Теперь пришла очередь подруги говорить. Искорка кивала и, опустившись на пол и прислонившись к стене напротив холодильника, нащупывала зажигалку. Одета она была в черные брюки со штрипками и желтый шенилловый джемпер. Санджив унюхал что-то ароматное на плите и осторожно пробрался мимо длиннющего спутанного телефонного шнура, валявшегося на мексиканской терракотовой плитке. Он открыл крышку кастрюли с каким-то красновато-коричневым соусом, яростно бурлящим и вытекающим наружу.
— Это рыбное рагу. Я добавила уксус, — объяснила Искорка мужу, прерывая подругу и скрещивая пальцы. — Извини, что ты говоришь?
Вот такой она была — легко приходила в возбуждение и восторгалась мельчайшими пустяками, скрещивала на удачу пальцы перед любым действием, исход которого был в той или иной степени непредсказуемым, например когда пробовала новый вкус мороженого или опускала письмо в почтовый ящик. Санджив этого не понимал и потому чувствовал себя глупцом, как будто мир таил множество чудес, которые он не мог предвидеть или рассмотреть. Он вглядывался в ее лицо, казавшееся ему ничуть не взрослым: безмятежные глаза, приятные черты, словно бы не до конца сформировавшиеся, как будто они еще только должны приобрести какое-то постоянное выражение. Получив прозвище в честь детской песенки, Искорка должна была все же излучать ребячью нежность. Теперь, на втором месяце их брака, некоторые вещи выводили его из себя: порой, говоря что-то, она плевалась слюной или, раздевшись на ночь, бросала белье в ногах кровати, а не в корзину для грязной одежды.
Они познакомились всего четыре месяца назад. Ее родители, которые перебрались в Калифорнию, и его родители, живущие в Калькутте, давно дружили и, общаясь через океан, в то время когда Санджив был в Пало-Алто[11] в командировке, организовали вечеринку в честь шестнадцатилетия девушки из их круга, где представили друг другу Искорку и Санджива. В ресторане их посадили рядом за круглым столом с вращающейся тарелкой со свиными ребрышками, блинчиками с начинкой и куриными крылышками, и они сошлись во мнении, что все блюда одинаковы на вкус. Совпали они также в юношеской, но с годами не ослабевающей любви к произведениям Вудхауза и в нелюбви к ситару, а позже Искорка призналась, что ее очаровало то, как добросовестно Санджив подливал ей чай во время разговора.
И начались телефонные звонки, беседы длились все дольше, потом они стали ездить друг к другу — сперва он приехал в Стэнфорд,[12] потом она в Коннектикут, после чего Санджив стал сохранять в пепельнице, оставленной на балконе, раздавленные окурки сигарет, которые Искорка курила на протяжении выходных, до следующего ее визита и потом пылесосил квартиру, стирал постельное белье, даже протирал от пыли листья растений — и все в ее честь. Искорке было двадцать семь лет, и, как он смог заключить, ее недавно бросил один американец, безуспешно пытавшийся стать артистом; Санджив жил одиноко, имел невероятно большой для холостяка доход и прежде никогда не влюблялся. По настоянию родителей они поженились в Индии, в присутствии сотен доброжелателей, которых Санджив едва помнил с детства, в период непрерывных августовских дождей, в красно-оранжевом шатре, увешанном гирляндами с разноцветными фонариками.
— Ты подмела чердак? — спросил Санджив Искорку позже, когда она складывала бумажные салфетки и подтыкала их под тарелки. Чердак был единственным помещением в доме, которое они еще не убирали после переезда.