Санджив ушел в пустую кухню и съел кусок курицы со стоявшего на разделочном столе противня, взяв его пальцами, — все равно никто не видит. Потом съел второй кусок и запил его глотком джина прямо из бутылки.
— Прекрасный дом. Вкуснейший рис. — Вошел Сунил, анестезиолог, кладя в рот ложку еды с картонной тарелки. — Есть еще шампанское?
— Твоя жена просто сногсшибательна, — добавил шедший позади Прабал — холостой преподаватель физики из Йеля.
Санджив тупо посмотрел на него и покраснел: однажды на каком-то ужине Прабал провозгласил, что Софи Лорен просто сногсшибательна, так же как и Одри Хепберн.
— У нее нет сестры?
Сунил выудил из риса изюмину.
— Ее фамилия Звездочка?
Оба гостя захохотали и принялись есть с противня рис, вспахивая его пластиковыми ложками. Санджив направился в подвал за алкоголем. Он немного постоял на лестнице в прохладной влажной тишине, прижимая к груди второй ящик шампанского, а вечеринка над его головой шла своим чередом. Потом он поднялся в комнату и выставил новую партию бутылок на обеденный стол.
— Да, все эти вещи мы обнаружили в доме в самых необычных местах, — услышал он голос Искорки из гостиной. — И находим все новые и новые.
— Да что ты!
— Да, представьте! Это как поиски сокровищ. Так увлекательно! Бог знает, что еще мы отыщем, простите за каламбур.
С этого все и началось. Словно повинуясь безмолвному призыву, гости объединили усилия и начали прочесывать каждую комнату, без спросу открывали шкафы, заглядывали под стулья и диванные подушки, за занавески, ощупывали простенки, вынимали книги со стеллажей. Группы хихикающих и пошатывающихся людей носились вверх и вниз по винтовой лестнице.
— Мы не проверяли чердак! — вдруг выкрикнула Искорка, и все бросились наверх.
— Как туда залезть?
— Где-то под потолком есть выдвижная лестница.
Санджив устало последовал за толпой, чтобы показать, где находится лестница, но Искорка уже нашла ее.
— Эврика! — воскликнула она.
Дуглас потянул за цепочку, и лестница опустилась. Лицо его пылало, на голове была Норина шляпа с перьями. Один за другим гости исчезали в люке, мужчины помогали женщинам в туфлях на высоких каблуках подниматься по узким ступенькам, индианки заправляли свободные концы дорогих сари за пояса. Мужчины шли следом, и все быстро пропадали из виду, пока Санджив не остался один на верхней площадке винтовой лестницы. Над его головой громыхали шаги. У него не было охоты присоединяться к остальным. Он подумал, не обрушится ли потолок, и на долю секунды представил, как пьяная благоухающая орава свалится сверху, кувыркаясь и переплетаясь телами. Он услышал пронзительный крик и затем нарастающие, распространяющиеся волны нестройного смеха. Что-то упало, еще что-то разбилось. Бормотали о каком-то сундуке, видимо, силились открыть его, возбужденно стуча по крышке.
Санджив подумал: может быть, Искорка кликнет мужа на помощь, — но его не позвали. Он окинул взглядом коридор и посмотрел на нижнюю площадку, на бокалы из-под шампанского и огрызки самосов, испачканные губной помадой салфетки, разбросанные во всех углах, на всех без исключения поверхностях. Потом он заметил, что Искорка в спешке скинула свою обувь: у подножия лестницы валялись ее черные лакированные туфли без задников с каблуками-гвоздиками, открытыми носами и уже немного потертыми шелковыми ярлычками на стельке. Он переставил туфли к порогу спальни, чтобы никто не споткнулся об них, когда все будут спускаться.
Раздался медленный треск. Шумные крики стихли до глухого ропота. Сандживу представилось, что он один в доме. Музыка закончилась, и, если прислушаться, можно было различить гул холодильника, шелест последних листьев на деревьях во дворе, стук ветвей в окна. Одним движением руки он мог бы сложить выдвижную лестницу, и тогда гости не сумеют выбраться с чердака, если только он не выпустит их. Да мало ли что еще он мог бы сделать без особых усилий. Смахнуть паноптикум с каминной полки в мусорный мешок, сесть в машину и отвезти все это барахло на помойку, разорвать плакат с плачущим Христом и расколошматить молотком Деву Марию. А потом вернуться в пустой дом, за час вымыть чашки и тарелки, налить себе джина с тоником, подогреть рис, включить новый диск с произведениями Баха и прочитать пояснения на вкладыше, чтобы воспринять музыку правильно. Он слегка толкнул локтем лестницу, но она прочно стояла на полу. Сдвинуть ее не так-то просто.
— О боже, мне надо покурить! — воскликнула наверху Искорка.
У Санджива онемел затылок и закружилась голова. Нужно прилечь. Он побрел в спальню, но вдруг остановился, увидев на пороге туфли Искорки. Он представил, как жена сует в них ноги, как бросается в этих неустойчивых туфлях вниз по винтовой лестнице, царапая по пути пол. Но вместо раздражения, которое не отпускало его с тех пор, как они вдвоем переехали в этот дом, по сердцу его резанул приступ сладкой тоски. Душа заныла еще пуще, когда он нарисовал в уме, как она бежит в ванную поправить макияж, как потом кидается подавать гостям их пальто и наконец, когда уйдет последний визитер, несется к столу вишневого дерева открывать подарки. Это было то же щемящее чувство, которое Санджив испытывал до женитьбы, когда вешал трубку после разговора с Искоркой или когда возвращался из аэропорта, гадая, какой из взлетающих самолетов уносит ее прочь.
— Сандж, ты просто не поверишь!
Жена появилась в проеме люка и стала спускаться спиной к нему; ее голые лопатки блестели потом. Она доставала с чердака что-то пока еще скрытое из виду.
— Держишь, Искорка? — спросил кто-то.
— Да, можешь отпускать.
Теперь он увидел, что ее руки обнимают массивный серебряный бюст Христа с головой раза в три больше человеческой. У него были нос с патрицианской горбинкой, пышные курчавые волосы, спадающие на выступающие ключицы, и широкий лоб, в котором отражались в миниатюре стены, двери и торшеры. Выражение лица было уверенным, словно он ничуть не сомневался в своих приверженцах; непреклонные губы полны и чувственны. На затылок изваянию нахлобучили Норину шляпу с перьями. Санджив придерживал спускавшуюся Искорку за талию, а когда ноги жены коснулись пола, взял у нее из рук бюст. Он весил добрых пятнадцать килограммов. Остальные начали медленно слезать с чердака, изнуренные поиском сокровищ. Некоторые потекли вереницей вниз по лестнице за выпивкой.
Искорка сделала вдох, подняла брови и скрестила пальцы.
— Ты не сильно рассердишься, если мы поставим его на камин? Только на сегодняшний вечер. Знаю, ты этого не терпишь.
Санджив и впрямь этого не терпел. Ему внушали отвращение тяжеловесность, безупречная гладкая поверхность и бесспорная ценность бюста. Ему претило, что эта вещь находилась в его доме, что он владел ею. В отличие от безделиц, которые они обнаружили раньше, эта скульптура обладала достоинством, величавостью, даже красотой. Но к собственному удивлению, все эти качества рождали у Санджива лишь вящую злобу. И больше всего он ненавидел этот бюст потому, что знал; Искорку он пленяет.
— Завтра я перенесу его в свой кабинет, — добавила она. — Обещаю.
Он знал, что этого никогда не случится. До конца их совместной жизни Искорка будет держать идола в центре каминной полки, окруженным с обеих сторон остальным вздором. Каждый раз, когда будут приходить гости, она станет объяснять, как нашла его, и все будут ею восхищаться. Санджив взглянул на увядшие лепестки роз в волосах жены, на жемчужное ожерелье с сапфиром на шее, на блестящий малиновый лак на ногтях ног. Наверно, именно благодаря этим украшениям Прабал счел ее сногсшибательной.
Голова Санджива гудела от джина, руки ныли от тяжести статуи. Он сказал:
— Я унес твои туфли в спальню.
— Спасибо. Ноги болят немилосердно. — Искорка слегка пожала его локоть и направилась в гостиную.
Санджив прижал массивное серебряное лицо к своим ребрам, стараясь, чтобы шляпа с перьями не соскользнула с головы изваяния, и поплелся за женой.
ИСЦЕЛЕНИЕ БИБИ ХАЛЬДАР
Большую часть своих двадцати девяти лет Биби Хальдар страдала от недуга, который ставил в тупик семью, друзей, священников, хиромантов, старых дев, литотерапевтов, предсказателей и глупцов. В попытках исцелить девушку сердобольные жители нашего города носили ей святую воду из семи священных рек. Когда в ночи Биби истошно кричала и металась в постели со связанными запястьями и жгучими припарками на теле, мы поминали ее в своих молитвах. Знахари втирали ей в виски эвкалиптовый бальзам, окуривали ее лицо парами травяных настоев. По совету одного слепого христианина ее возили на поезде приложиться к гробницам святых и мучеников. Амулеты, предохраняющие от дурного глаза, отягощали ее руки и шею. Камни, приносящие удачу, унизывали ее пальцы.