Сам я к тому времени уже вполне освоился на новом месте: привык питаться кукурузными хлопьями и молоком, привык к визитам Хелен, привык сидеть на скамье рядом с миссис Крофт. Единственным, к чему я не привык, была Мала. Тем не менее я поступил, как велел мне долг: отправился в жилотдел МТИ и нашел меблированную квартиру в нескольких кварталах от института: с двуспальной кроватью, кухней и ванной, за сорок долларов в неделю. В пятницу я в последний раз отдал миссис Крофт конверт с восемью однодолларовыми купюрами, снес вниз свой чемодан и сообщил, что съезжаю. Хозяйка положила мой ключ в кошелек и попросила меня передать ей прислоненную к столику трость, чтобы она могла закрыть за мной дверь.
— Ну, до свидания, — проговорила она и отступила в дом. Хотя трогательного прощания я не ждал, ее безразличие к моему выселению меня расстроило. Но ведь я был всего лишь квартирантом, человеком, который вносил арендную плату и ходил туда-сюда, в дом и из дома, в течение шести недель. В сравнении со столетием это всего лишь мгновение.
В аэропорту я узнал Малу сразу же. Свободный конец сари не волочился по полу, а был накинут на голову в знак скромности новобрачной, совсем как носила его моя мать, пока не умер отец. Тонкие темные руки Малы унизывали золотые браслеты, на лбу выделялась алая точка, а края ступней были выкрашены алым пигментом. Я не обнял жену, не поцеловал, не взял за руку. Только спросил — впервые со времени приезда в Америку я говорил на бенгали, — голодна ли она.
Мала поколебалась, затем кивнула.
Я сказал, что приготовил яйца карри.
— Чем кормили в самолете?
— Я не ела.
— С самой Калькутты?
— В меню было написано «суп из бычьего хвоста».
— Но ведь наверняка было и что-то другое.
— Я как подумала о том, что можно есть бычий хвост, так и потеряла весь аппетит.
Когда мы добрались до дому, Мала открыла чемодан и подарила мне два джемпера из ярко-синей шерсти, которые связала за время нашей разлуки, один с V-образным вырезом, другой с витым орнаментом. Я примерил — оба жали в подмышках. Еще она привезла мне две новые пижамы, письмо от брата и пачку листового чая дарджилинг.
Я не позаботился о подарке для жены, и, кроме яиц карри, мне нечем было ее порадовать. Мы сидели за пустым столом, каждый уткнувшись носом в свою тарелку. Ели руками — еще одна традиция, которой я в Америке до сих пор не следовал.
— Приятный дом, — сказала Мала. — Вкусное карри. — Левой рукой она придерживала конец сари на груди, чтобы он ненароком не соскользнул с головы.
— Я мало что умею готовить.
Она кивнула, очищая вареные картофелины. Ткань соскользнула с головы на плечи. Мала снова накинула ее.
— Нет нужды укрывать голову, — заметил я. — Я не возражаю. Здесь это не важно.
Но она все равно осталась с покрытой головой.
Я терпеливо ждал, когда привыкну к жене, к ее присутствию рядом со мной, за моим столом и в моей постели, но спустя неделю мы все еще оставались чужаками. Странно было приходить домой, в квартиру, пахнущую сваренным на пару рисом, и обнаруживать, что раковина в ванной всегда чисто вымыта, две наши зубные щетки аккуратно поставлены рядышком, кусок индийского мыла лежит в мыльнице. Мне казались в новинку запах кокосового масла, которое Мала через день по вечерам втирала в голову, или позвякивание ее браслетов, когда она ходила по квартире.
По утрам она всегда просыпалась раньше меня. В первое утро, когда я вышел на кухню, она уже разогрела остатки ужина и поставила на стол тарелку с ложкой соли на краю, полагая, что я буду есть на завтрак рис, как большинство бенгальских мужей. Я сказал, что вполне подойдут хлопья, и следующим утром, когда я вышел завтракать, Мала уже насыпала кукурузные хлопья в мою миску. Однажды она проводила меня по Массачусетс-авеню к МТИ, и я показал ей кампус. По пути мы завернули в мастерскую, и я сделал копию ключа, чтобы жена могла самостоятельно входить в квартиру. На следующий день перед моим уходом на работу она попросила у меня несколько долларов. Я неохотно расстался с ними, но понимал, что и это теперь обычное дело. Придя домой, я обнаружил в ящике кухонного стола картофелечистку, на столе скатерть, а на плите карри из курицы с чесноком и имбирем. В то время у нас не было телевизора. После ужина я читал газету, а Мала сидела за кухонным столом и вязала себе кофту из все той же ярко-синей шерсти или писала письма домой.
В конце первой недели, в пятницу, я предложил Мале прогуляться. Она отложила вязанье и исчезла в ванной. Когда она вышла, я пожалел о своем предложении: жена вырядилась в новое шелковое сари, нацепила еще больше браслетов, завила волосы и расчесала их на красивый косой пробор. Словом, она принарядилась как для вечеринки или как минимум для похода в кино, но я не намеревался идти в люди. Вечерний воздух благоухал. Мы побродили по Массачусетс-авеню, заглядывая в витрины ресторанов и магазинов. Затем я непроизвольно повел ее на тихую улочку, где так много вечеров гулял один.
— Здесь я жил до твоего приезда, — сказал я, останавливаясь у проволочного забора миссис Крофт.
— В таком большом доме?
— Снимал комнатушку на втором этаже.
— А кто еще там живет?
— Одна очень старая женщина.
— С семьей?
— Одна.
— Кто же о ней заботится?
Я открыл ворота.
— В основном она справляется сама.
Я подумал: интересно, узнает ли меня миссис Крофт и нашла ли она нового постояльца, который каждый вечер сидит с ней на скамье в прихожей. Я позвонил и приготовился к такому же долгому ожиданию, как в день нашей первой встречи. Но на этот раз дверь распахнулась почти сразу же, и на пороге появилась Хелен. Миссис Крофт на скамье не было. Даже сама скамья исчезла.
— Привет! — Хелен улыбнулась Мале своими ярко-розовыми губами. — Мама в гостиной. Посидите с ней немножко?
— Как скажете, мадам.
— Тогда я сгоняю в магазин, если не возражаете. Произошел несчастный случай. Сейчас ее нельзя оставлять одну даже на минуту.
Я запер за Хелен дверь и вошел в гостиную. Миссис Крофт лежала навзничь на спине, накрытая тонким белым стеганым одеялом, голова ее покоилась на подушке персикового цвета. Руки были сложены вместе на груди. Увидев меня, она указала на диван и велела мне садиться. Я послушно сел, а Мала подошла к роялю и опустилась на скамью, теперь стоявшую на своем законном месте.
— Я сломала бедро! — объявила миссис Крофт, словно мы расстались только сегодня.
— Какой ужас, мадам!
— Упала со скамьи!
— Мне очень жаль, мадам.
— Это случилось посреди ночи! Знаете, что я делала?
Я покачал головой.
— Звонила в полицию! — Она уставилась в потолок и спокойно улыбнулась, обнажив скученный ряд длинных серых зубов, целых и невредимых. — Что вы на это скажете, а?
Несмотря на крайнее удивление, я знал, что надо сказать. Ничуть не колеблясь, я выкрикнул:
— Восхитительно!
Тут Мала громко рассмеялась. Я еще никогда не слышал, как она смеется. Смех ее источал доброжелательность, глаза весело блестели. Миссис Крофт тоже его услышала. Она повернулась к Мале и сверкнула глазами.
— Кто это с тобой, парень?
— Это моя жена, мадам.
Миссис Крофт повернула голову на подушке так, чтобы рассмотреть Малу получше.
— Вы играете на фортепиано?
— Нет, мадам, — ответила Мала.
— Тогда брысь со скамьи!
Мала поднялась, поправляя ткань на голове и придерживая конец на груди, и в первый раз со времени ее приезда меня кольнуло сочувствие к ней. Я вспомнил свои первые дни в Лондоне: как не мог понять, каким образом добраться на подземке до Рассел-сквер, как впервые ступил на эскалатор, как с трудом разбирал английское произношение, как целый год не мог расшифровать, что означает сообщение по трансляции «Смотрите под ноги» на станциях метро. Мала уехала далеко от дома, не зная, куда именно едет и что найдет на новом месте, только ради того, чтобы стать моей женой. Как бы странно это ни звучало, но я понял, что однажды ее смерть причинит мне страдания и, что еще удивительнее, она тоже станет тяжело переживать мою смерть. Я хотел объяснить это миссис Крофт, которая все еще изучала Малу с головы до ног, казалось, с каким-то тихим презрением. Я подумал, что миссис Крофт, должно быть, никогда не видела женщин в сари, с красной точкой на лбу и бесчисленными браслетами на запястьях. Интересно было знать, что именно ее отталкивало. Замечала ли она красную краску, еще сохранившуюся на ступнях Малы, почти скрытых подолом сари? Наконец старушка провозгласила со смесью недоверия и восторга, которую я хорошо знал: