Кан Ся крякнул, отогнал ненужные мысли прочь и тут же поймал себя на сомнении. Главный парадокс заключался в том, что Семенов – разумный, молодой и психически устойчивый офицер – как раз этой самой чертовщиной и занимался. И объяснить этого Кан Ся не мог. Никак.
Он совершенно точно знал, что православная вера запрещает русским заниматься магией. Но он лично видел эти трупы, и он обонял явственно исходящий от них запах смирны, и, кроме как в христианских храмах, он этого запаха не слышал нигде. А эта надпись «Инкоу» на стене фанзы? А эта аккуратно спущенная кровь? А эти брызги на стенах? Кан Ся осуждающе покачал головой; ему доводилось видеть полковые богослужения в Охранной страже железной дороги, и он прекрасно помнил этот русский обычай брызгать на все освящаемое какой-то жидкостью.
В русских книгах, которые он покупал всю жизнь, говорилось, что это – святая вода. Но в тех же книгах упоминалось и причащение кровью… причем кровью божьей! Пожалуй, теперь Кан Ся вовсе не был уверен в том, что где-нибудь в подвалах Кремля заросший до глаз дикой нечесаной бородой верховный русский жрец не проливает и настоящей – человеческой – крови.
Кан Ся вздохнул. Как-то раз он разговорился с очень старым и очень умным пекинцем, и тот прямо утверждал, что варварские аннамские племена до сих пор приносят богам человеческие жертвы. Но поскольку все европейцы, как известно, – варвары, а их странная вера с распятым Иисусом во главе вся наполнена недвусмысленными намеками на святость акта поедания чужой плоти и пития чужой крови… Могло ли статься так, что они и впрямь это делают? Тайно… так, чтобы знали только свои…
Кан Ся взволнованно почесал заживающую рану на бедре. Он вдруг вспомнил, как все тот же ученый пекинец рассказывал, что каждая жертва обязательно имеет смысл. Чтобы мост крепко стоял, нужно закопать под его опоры по живому младенцу,
а чтобы земля плодоносила, необходимо, чтоб на пашне посидела женщина… Есть ли тогда смысл в том, что делает Семенов?
Он представил себе весь путь экспедиции Семенова – от Никольска до Харбина; от Харбина до Гунчжулина, затем – в Порт-Артур, а затем обратно в Гунчжулин… Мысленно провел эту отмеченную жирными красными точками в местах человеческих жертвоприношений линию… и похолодел.
– Почему не спишь? – заворочалась монголка, встала и, нисколько не стесняясь своей открытой, полной и тугой груди, подошла и начала укладывать Кан Ся. – Ложись, дед, тебе сейчас много спать надо.
– Подожди, женщина, не мешай! – отодвинул Кан Ся ее руку. – Я все понял!
– Что ты понял? – улыбнулась монголка. – Что в твоем возрасте беречься пора?
– Русские заложили человеческие жертвы прямо под эту дорогу, – глотнув, хрипло выдавил Кан Ся. – Чтобы крепче стояла…
– Что? – не поняла женщина и потрогала его лоб. – Вроде холодный…
И тогда Кан Ся всхлипнул и закрыл лицо руками. Он и поверить не мог, что кто-то может быть столь расчетливо жесток.
«Варвары… Великое Небо, какие же они варвары…»
Китайцы брызнули от железной дороги врассыпную – падая, подымаясь и дико вопя от ужаса. Никто из них, простых неграмотных крестьян, и представить не мог, для кого они выстроили эту дорогу.
– Во! Во! Смотри! – загоготали офицеры. – Глянь, как бежит!
Семенов улыбнулся и прислушался, – со стороны Харбина уже слышались победные звуки духового оркестра, встречающего первый в этих краях паровоз.
Нет, на отдельных участках дороги движение открыли уже давно – от Забайкалья, от Приморья, от Порт-Артура, и вот теперь постепенно происходило главное – поочередная стыковка путей в одно неделимое целое.
– Видишь, ты уже не боишься… – покровительственно похлопал он Курбана по напряженно подрагивающему колену. – Привык.
Шаман вздохнул. Он бы боялся… если бы гораздо больше не боялся другого – взыскующего взгляда Вепря. Третий слуга Эрлик-хана тоже хотел крови, и целую неделю ехавшему в чреве железного дракона Курбану все еще нечего было ему предложить.
«Подожди, Великий! Подожди, Могучий! Подожди, Справедливый! – изо всех сил мысленно умолял он. – Уж я тебя напою-накормлю… Только подожди».
А потом поезд содрогнулся и замер, а Курбан, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, дождался, когда поручик насытится славой первопроходца, оттащил его чемодан в гостиницу, получил свой рубль на водку и, изнемогая от ужаса, кинулся по мощенной камнем улице прочь из города.
Подходящее место, а главное, подходящих к такому случаю детей Дракона Курбан искал долго. На пристани их было много, но были эти китайцы так заняты и так деловиты, что Курбан сразу же засомневался, что хоть кого-нибудь из них удастся заманить в безлюдное место. Да и где они здесь – безлюдные места?!
Он побежал дальше и вскоре оказался на городской окраине. Но и здесь его ждало разочарование: дети двухголовой птицы Гаруды – орусы тоже были заняты делом, и на все его униженные предложения отойти в сторонку, что-то купить или хотя бы просто показать дорогу, отвечали решительным отказом. И только уже за огромным, в шесть-восемь человеческих ростов, жилищем железных драконов Курбан нашел то, что надо.
Уже по спиртовому духу было ясно, что это – небольшая фабричка по производству ханшина – немыслимо крепкого китайского напитка. Укрытая со стороны дороги ивняком, она смотрелась такой уединенной, что Курбан мечтательно прищурился и понял, что торопиться не следует и Вепря лучше накормить до отвала. Когда еще такой случай представится?
Осторожно раздвигая в стороны тугие ивовые ветви, он обошел фабрику, прислушался к окрикам рабочих и решил, что начнет со складов. Достал волей богов сохранившийся в ручье старинный жертвенный нож, проверил его остроту и улыбнулся: кремниевое лезвие было все еще острым.
«Ну вот ты и дождался, Самый Неподкупный из Вепрей!»
Он настигал и резал их везде: на пропахшем плесенью складе сырья, у котлов, у мешалок. Он отыскал и поочередно принес в жертву мирно спящую в зарослях ивняка сменную бригаду. Он обнаружил и вытащил за ногу из-под груды мешков даже трясущегося от ужаса Гуна – господина всей этой фабрички. Но когда, прислушавшись к стуку своего сердца, Курбан почуял, что Вепрь сыт, у него родилось сомнение. Чего-то не хватало, причем чего-то важного!