Шаман обошел всю фабрику по периметру, заглянул в котлы, внимательно проверил ивняк – на тот случай, если кого не заметил… Он даже вышел к дороге, внимательно огляделся и скользнул взглядом по выложенной русскими белым камнем по зеленой траве надписи «СЧАСТЛИВОГО ПУТИ»… И только тогда его озарило.
Пыхтя и отдуваясь, Курбан перетащил их к дороге одного за другим. Осторожно, стараясь не испачкать кровью, развернул священную карту своей земли и наудачу ткнул пальцем в написанное самыми крупными буквами слово. Немного передохнул, а затем аккуратно, стараясь не допустить ни малейшей ошибки, выложил тела в строгом соответствии с тем, как это написано на карте.
Только тогда Курбан позволил себе вернуться на фабрику. Он дочиста выстирал бурую от крови русскую воинскую одежду в пахучем ханшине, дождался, когда одежда высохнет, вернулся к дороге и залюбовался. Шаман понятия не имел, что оно значит, но само слово «ПЕКИНЪ» выглядело очень красиво.
Этим утром Кан Ся понял, что должен срочно выехать в Пекин.
– Вам нельзя, – печально покачала головой монголка, – раны не заросли. Да и мне вас отпускать нельзя – полиция спросит.
Кан Ся, кряхтя, сполз со своего ложа, хромая, подошел к ней и притянул к себе молодое сильное тело.
– Как хоть звать тебя, женщина?
– Гурбельджин… – певуче отозвалась монголка и откинула голову так, чтобы он запомнил ее лицо хорошенько.
– Спасибо тебе, Гурбельджин.
Дойти до полицейского участка она ему помогла, и вот здесь Кан Ся застрял – и надолго.
– Вы утверждаете, что вы – специальный имперский агент, – забарабанил пальцами по столу заместитель начальника полиции.
– Верно, – с достоинством кивнул Кан Ся.
– Тогда вы, вероятно, знаете, как звали вашего предшественника?
– Ли Ма, – уверенно кивнул Кан Ся.
– А вот и нет, – победно улыбнулся заместитель начальника.
– Хорошо, проведите меня к вашему начальнику, и вы убедитесь, что я прав. Уж он-то меня превосходно знает.
– Я – здешний начальник, – прозвучало от двери.
Кан Ся осторожно, чтобы не порвать швы, привстал.
– Ну, здравствуй, начальник. Помнишь меня?
– Кто такой? – мрачно поинтересовался начальник полиции.
– Представляете, ваше превосходительство, – засуетился заместитель, – говорит, что он имперский агент, а имени прежнего агента – Кан Ся – не знает.
– Так ведь я и есть Кан Ся! – возмутился Кан Ся. – Сколько можно говорить?!
Начальник возмущенно всхрапнул.
– Ты сначала в зеркало на себя посмотри!
Кан Ся заволновался. В доме монголки не было зеркала.
– Вот. Держи, дед! – рассмеялся заместитель и сунул ему маленькое карманное зеркальце.
Кан Ся посмотрел и обомлел.
Это и впрямь не был он сам.
На то, чтобы достоверно установить его личность, ушло порядка двух часов. Даже услышав малейшие детали его прежних разговоров с Кан Ся, начальник гунчжулинской полиции все еще сомневался.
– А может быть, ты его пытал? Мало ли что человек о себе рассказать может?
Действительно, два кривых безобразных шрама через все лицо, раздробленная пулей скула и выбитые боковые зубы изменили внешность Кан Ся до невозможности. Вдобавок из почти седого он стал совсем седым, волос вылез, а его взгляд – Кан Ся даже не поверил, когда увидел это в зеркале, – отдавал некой трудноуловимой и все-таки явной сумасшедшинкой.
Некоторое время Кан Ся привыкал, а затем повернулся к уже потерявшему к нему интерес начальнику полиции и начал выкладывать факт за фактом самые мелкие детали. И вот тогда начальник полиции дрогнул, а не прошло и двух часов – полностью сдался.
– Извините меня, ваше превосходительство, – явно сожалея о том, что проявил недоверие, склонил голову он. – Что будет угодно вашему превосходительству?
– Мне угодно срочно выехать в Пекин, – без колебаний выпалил Кан Ся, – и как можно быстрее!
Никогда еще у Семенова не было такого чудесного задания. Быстро объехав склады, водокачки и временные укрепления от хунгузов, он отметил, что донесения в целом правдивы, а расходы Охранной стражи оправданны.
Он мог бы заверить в этом капитана Сытина, даже не выезжая за пределы Гунчжулина, но у военных интендантов была своя логика, и не в его положении было с ней воевать. Так что когда насквозь пропахший ханшином Курбан приполз-таки в гостиницу, поручик был в превосходнейшем настроении.
– Нализался… – добродушно констатировал он и указал на диванчик в прихожей. – Ладно, иди спи, а впредь будь с огненной водой поосторожнее; вам, тунгусам, я слышал, нельзя…
А наутро грянул гром. Проснувшись от дикого крика, Семенов отодвинул занавеску и замер: по улицам, беспрерывно перекрикиваясь, бежали китайцы, сотни китайцев!
– А ну переведи, – встревожившись, повернулся он к проснувшемуся вместе с ним толмачу.
– Они говорят, русские убивают людей и раскладывают их трупы вдоль дорог, – бесстрастно принялся переводить Курбан, – что они вырезают у китайских детей сердца, насилуют китайских женщин, а из тел китайских рабочих вытапливают жир для смазки своих огнедышащих телег.
– Господи! Дикость какая… – вытер взмокший лоб Семенов. – А еще что они говорят?
– Что нужно убить всех русских. Каждого русского. Иначе будет поздно.
– Почему? – не понял поручик. – Почему будет поздно?
– Потому что небо уже прогневалось, – уже от себя, с полным знанием дела пояснил Курбан.
Добравшись до Пекина лишь к середине мая 1900 года со множеством препон, Кан Ся сразу же отправился в военное ведомство и, проспорив с часовым около часа, добился-таки, чтобы ему вызвали человека из отдела внутренней безопасности. Назвал удивленному чиновнику пароль, прошел внутрь, снова потратил около часа, доказывая, что он не убивал Кан Ся и что он и есть Кан Ся, а когда добился некоторого доверия, выпалил главное: