– Справки, бумаги из суда есть?
– Есть, есть, как не быть! – Малой радостно дернулся к мешку, но Тилле опять рукой остановил его:
– Стоп. Потом. Дальше.
– Понял. Объясняю: я – в суд, а они мне – готовое решение: лошади конфискованы в счет неуплаты, а если я появлюсь на заводе, то жлобью-охране приказано стрелять без предупреждения.
Тилле усмехнулся и спросил:
– А сколько вообще стоят эти лошади?
– Есть и 50, есть и 500 тысяч рублей. Есть и 500 тысяч долларов. А есть и 5 миллионов. По-разному. От породы зависит. У меня не очень дорогие были, в эти 450 тысяч и садились как раз все восемь.
Малой с шорохом долго тер обеими руками бритую голову. Голубые глаза его покраснели, он начал громко посапывать, лицо задергалось.
Тилле с беспокойством выключил микрофон:
– Воды дайте ему! Чтобы припадка какого-нибудь не было. После стольких падений, сотрясений и переломов…
Малой притих, объяснил:
– Просто у меня внутри все горит, как вспомню, что дальше было… И почему это я должен был платить, ебена крест?.. У нас договор был на 45 тысяч за постой?.. Был! Я заплатил? Заплатил! А что они там, твари болотные, потом повысили – какое мое дело?.. Они сто миллионов написать могут, с них станет, беспредел же. Да эти деньги только причина была, чтоб коней отнять! Просто кони этой внучке очень приглянулись – вот и все дела!
– А зачем ей восемь лошадей?
– Откуда мне знать?.. Своим подружкам-давалкам подарить хотела. Или еще что. Ну вот, после жалобы в суд и напали в первый раз: летом пробрались ночью на ферму, где я спал, били, кричали, что буду солянку сборную мясную жрать из собственных органов… руку сломали… пытались задушить подушкой…
– Подушкой?.. Странная форма убийства. Особенно такого, как вы, здорового и крепкого человека. Рискованно, – скептически покачал головой Тилле.
– Вот не знаю, сам удивляюсь. Но точно так все было. Я апелляцию в генпрокуратуру – и тут же, осенью, второй раз накинулись сзади, бздюхи, избили кастетом, завязали глаза, заволокли в машину, предупредили, чтоб перестал дергаться, поганых лошадей забыл и по судам пороги обивать завязывал, а не то буду омлет из своих яиц хавать, а потом эскадрон смерти меня прикончит, как пса бешеного, да так, что и следовых остатков не останется… Потом влили в рот водки с клофелином и выбросили около «Сокольников» у мусорных баков. Вот, справки есть, сотрясение второй степени с тяжким ушибом мозга. И второй раз нос сломали, он у меня уже до этого сломан был. Так они его в другую сторону своротили, совсем дышать не могу. Ебальник уже на рукомойник похож стал, где нос, а где глаз – не разберешь. – И он полез в мешок за справками, но Тилле властно сказал:
– Потом! – и Малой продолжал, сжав кулаки и кривя лицо:
– Я жалобу в Думу, в Комиссию по правам человека – а на меня в третий раз нападают: зимой оглушили трубой, раздели догола, закопали по горло в снег и еще льдом обложили, скоты в сапогах… Это же чистая попытка умышленного причинения смерти! – Он бурно засопел и заворочался на стуле. Левый глаз его начал слезиться, в углах рта выступила белая пена. – Вот такие права человека мне показали. Так хорошо разглядел, что искры из глаз посыпались.
Тилле предусмотрительно попросил меня открыть окно и дать беженцу воды. Сам он во время рассказа Малого что-то усиленно писал на своем листе и сейчас повернулся к компьютеру, чтобы внести туда несколько фраз и цифр, сказав:
– Пусть продолжает!
Малой молчал. Сопение и свист перебитого носа. Шрамы глубоки и замысловаты. Из левого глаза сочится слеза. Помолчав, он говорит:
– Тогда я решил прямо на Страсбург выйти, один знакомый юрик из коллегии помог написать, перевести и отправить жалобу. И тогда эти суки избили в подъезде мою дочь, сотрясение и перелом ключицы, документы тут. А в карман ей на прощание записку для меня сунули: «Следующая – твоя блядюга. Вели ей подмыться – скоро будем»! – И он грохнул по столу кулаком. – Каково?
– Тише, Иван. Немец при чем? – сказал я ему. – Хорошо говорил. Говори дальше, до конца доведи. Оставь этот шум.
Он по-бычьи секунды три смотрел на меня, мигнул и обмяк:
– Понял. Все. Объясняю: точно так все и было. До меня дошло, что это конец. Я-то ладно, но жена, дочь!.. Я их спрятал в Барнауле, ферму продал, а сам вот сюда. Вначале в Страсбург ткнулся – узнать, что к чему. Вот, говорят, в декабре суд будет. Мне бы до декабря продержаться, а там 10 миллионов долларов возьму, может, что-нибудь вместе и состряпаем – фирму откроем или дело какое завяжем, а?