— Фантастика! — вздохнул Артур. В его глазах снова появилась девушка в оранжевом свитере.
Я очень рассчитывал на Порта. Он был биолог, но знал, по-моему, все, кроме дескриптивной лингвистики.
— Я слыхал об этом, — сказал он. — Но это только теория. И это… — Он неопределенно пошевелил пальцами.
Но нет, это была не только теория. Три года назад я испытывал «Муромца» в зоне АСП. Я сорок дней просидел в амортизаторе, ведя звездолет с ускорением, вчетверо большим, чем ускорение силы тяжести на Земле. Когда я вернулся, оказалось, что бортовой хронометр ушел на четырнадцать секунд вперед. Я провел в Пространстве на четырнадцать секунд дольше, чем это зафиксировали земные часы. Я рассказал об этом Горбовскому накануне старта Второй звездной. Горбовский поднял палец и произнес нараспев:
Сейчас в кают-компании я снова рассказал про свой эксперимент и соврал, что выиграл полторы минуты.
— О! — сказал Порта. — Это хорошо.
— Но это должны быть лютые перегрузки, — предупредил я.
Об этом надо было сказать непременно, хотя в состав экспедиции я отобрал только опытных межпланетников, с безукоризненным здоровьем, хорошо переносящих удвоенную и даже утроенную тяжесть.
— Какие? — спросил Ларсен.
— Раз в семь…
— О! — сказал Порта. — Это плохо.
— Значит, я буду весить полтонны? — сказал Ларсен и захохотал так, что все вздрогнули.
— А Совет знает? — осведомился Сабуро. Он обладал большим чувством ответственности.
— Они не верят, что из этого что-нибудь получится, — ответил Сергей. — Но они разрешили… Если вы согласитесь, конечно…
— Я тоже не верю, — заявил Артур очень громко. — Перегрузки, частные предположения…
Они разом заспорили, и я ушел в рубку. Конечно же, они не испугались перегрузок, хотя все отлично знали, что это такое. Они все согласились, возражал только Артур, которому ужасно хотелось, чтобы его убедили. Через полчаса они все пришли в рубку. Я посмотрел на них.
— Надо действовать, капитан, — сказал Ларри.
— Мы выполним работу и вернемся домой, — сказал Артур. — Домой! Не просто на Землю, но Домой.
— И какой эксперимент! — воскликнул Микими.
— Но семикратные перегрузки?.. — Порта пошевелил пальцами.
— Да, семикратные, — подтвердил я. — Или восьмикратные. Или десяти…
— Это тяжело, — спокойно заключил Порта.
Это было так тяжело, что иногда казалось, что мы не выдержим. Первые месяцы я медленно наращивал ускорение. Микими и Завьялов составили программу для кибернетического управления, и ускорение автоматически увеличивалось на один процент в сутки. Я надеялся, что мы сумеем хотя бы немного привыкнуть. Это оказалось невозможным. Кости трещали, мускулы не выдерживали тяжести рук. Мы вынуждены были отказаться от твердой пищи и питались бульонами и соками. Через сто дней наш вес увеличился в три раза, через сто сорок — в четыре. Мы неподвижно лежали в эластичных гамаках и молчали, потому что очень трудно было двигать языком и челюстью. Через сто шестьдесят дней перегрузка превысила силу тяжести на Земле в пять раз. Только Сабуро Микими к тому времени мог пройти от кают-компании до рубки, не потеряв по дороге сознания. Не помогали амортизаторы, не помогал даже анабиоз. Попытка применить анабиотический сон в условиях такой перегрузки не привела ни к чему. Порта мучился больше всех, но, когда мы уложили его в «саркофаг», он никак не мог заснуть. Он мучился, и мы мучились, глядя на него.
Я весил три с половиной центнера, а Ларри — четыреста кило. На него было страшно смотреть. На любого из нас было страшно смотреть. Лицо отекло, не было сил поднять веки, позвоночник трещал при каждом движении. Мы лежали перед «саркофагом» и глядели на Порта.