Скажите сразу, если я уже рассказывал вам эту историю. Скорее всего, рассказывал. Как-то раз, в Оксфорде, я болтал на берегу реки с некоей барышней, имени которой я не могу сейчас вспомнить, как вдруг послышался громкий лай, и огромная псина, смахивающая на собаку Баскервиллей, стала галопом приближаться ко мне, явно с целью нанесения тяжелых увечий, что совершенно не входило в мои ближайшие планы. Я уже приготовился предать свою душу на милость Господа и размышлял о том, что сейчас из моих новых брюк вырвут на тридцать шиллингов шерстяной фланели, как вдруг девушка, подпустив собаку на расстояние, с которого можно было разглядеть цвет глаз этой ужасной твари, с удивительным присутствием духа раскрыла яркий японский зонтик прямо перед мордой животного. Пес испуганно взвизгнул, сделал тройное заднее сальто и навсегда исчез из моей жизни.
Я об этом так подробно рассказываю потому, что, за исключением тройного заднего сальто, реакция тети Далии на это сообщение была точь-в-точь как у вышеупомянутой псины на японский зонтик. Позже тетушка призналась, что испытала такое же ощущение, как некогда во время охоты, когда она скакала верхом по вспаханному полю после сильных дождей, и из-под копыт лошади едущего впереди охотника вылетели три фунта мокрой глины и попали ей прямо в физиономию.
Она сделала судорожное глотательное движение, точно бульдог, который пытается проглотить бифштекс, размеры которого во много раз превышают ширину его грудной клетки.
— Вы хотите сказать, что их двое?
— Совершенно верно.
— И Уилберт не тот из них, про которого я думала?
— Вы абсолютно верно представили себе ситуацию. Теперь вы согласитесь со мной, дорогая Далия, — сказал Апджон с тем видимым удовольствием, с которым объявлял, представив предварительно неопровержимые доказательства моей вины: «Это твоей рукой, Вустер, был пущен крикетный мяч», — теперь вы согласитесь, что ваше беспокойство, которое, разумеется, делает вам честь, было совершенно напрасным. О лучшем муже для Филлис нельзя и мечтать. У Уилберта есть все: прекрасная внешность, ум, характер… и отличное будущее, — добавил он, размазывая слова языком по небу, точно марочный портвейн. — Состояние его отца, насколько я знаю, превышает двадцать миллионов долларов, а Уилберт — его старший сын. Да, я весьма доволен, весьма…
В этот миг зазвонил телефон, и, крикнув «Aral», он бросился обратно в комнату, точно кролик в родную нору.
Глава XVIII
После того как Апджон исчез со сцены, престарелая родственница минуту-другую была не в силах произнести ни слова. Но вот она снова обрела дар речи.
— Это же просто верх глупости! — возопила она, если только «возопить» достаточно выразительное слово. — На свете миллион разных имен, но эти идиоты Артроузы называют одного сына Уилбертом, а другого Уилфредом, и при этом оба откликаются на Уилли. Только голову людям морочат. Надо все-таки соображать!
Я снова сказал ей, чтобы она не распалялась, а лучше подумала о своем давлении, но она и на этот раз не пожелала меня слушать, пообещала оторвать мне башку и сварить на медленном огне.
— Как тут не распалиться, ведь этот самодовольный индюк Обри Апджон отчитал меня, словно прыщавого школяра, который шаркал ногами в церкви.
— Удивительно, — сказал я, пораженный неожиданным совпадением. — Он однажды устроил мне разнос как раз за это. И у меня тогда были прыщи.
— Надутый осел!
— Недаром говорят, что нет ничего нового под солнцем.
— Какого дьявола он вообще здесь делает? Я его не приглашала.
— Вот и выставьте его. Я вам это давно предлагал. «Возьмите его и бросьте в тьму внешнюю, там будет плач и скрежет зубов[97]».
— И брошу, если он снова вздумает мне дерзить.
— Я гляжу, с вами сегодня шутки плохи.