Бинго был слишком занят, представляя членов своей шайки, и ничего не заметил. Живописная у нас собралась компания, ничего не скажешь. Товарищ Бат был похож на гриб той особой разновидности, что появляются на мертвых деревьях после дождя. Для описания старика Роуботема я бы употребил эпитет «траченный молью». А Шарлотта показалась мне существом из страшного, потустороннего мира. Не скажу даже, что она была особенно некрасива. Если бы она исключила из рациона блюда с повышенным содержанием крахмала и начала заниматься шведской гимнастикой, то, наверное, могла бы стать вполне ничего. Но ее было слишком много. «Пышнотелая» и «не в меру упитанная» — вот подходящие для нее определения. Возможно, у нее было золотое сердце, но первое, что бросалось в глаза, — это золотые зубы. Я знал, что когда Бинго находится в хорошей форме, он в состоянии влюбиться чуть ли не в любую особу женского пола, но на этот раз я не в силах был найти никаких смягчающих обстоятельств.
— А это мой друг, мистер Вустер, — сказал Бинго, завершая церемонию знакомства.
Роуботем посмотрел на меня, потом внимательно оглядел гостиную, и видно было, что и то и другое произвело на него не слишком приятное впечатление. Нельзя сказать, чтобы моя квартира была обставлена с восточной роскошью, но мне удалось сделать ее достаточно уютной, и, очевидно, именно это ему и не понравилось.
— Мистер Вустер? — спросил Роуботем. — А могу я называть вас «товарищ Вустер»?
— Простите?
— Разве вы не член нашего движения?
— Ну… э-э-э…
— Но вы всем сердцем сочувствуете Революции?
— Не сказал бы, что всем. Ведь суть революции в том, чтобы перерезать горло таким, как я, а меня такая перспектива не устраивает.
— Я над ним работаю, — вмешался Бинго. — Я с ним борюсь. Еще несколько сеансов, и он — наш.
Старик Роуботем с некоторым сомнением взглянул на меня.
— Товарищ Литтл обладает незаурядным красноречием, — признал он.
— Он просто чудо как говорит, — сказала девушка, и Бинго взглянул на нее с таким обожанием, что я чуть не треснул его по лбу от досады. И товарища Бата это замечание изрядно расстроило. Он хмуро уставился на ковер и пробормотал что-то насчет игры с огнем.
— Кушать подано, сэр, — объявил Дживс.
— Кушать, папа! — встрепенулась Шарлотта, точно старая полковая лошадь при звуке кавалерийской трубы; и все поскакали к столу.
Забавно, как люди меняются с годами. В школьные годы я без колебаний отдал бы свою бессмертную душу за яичницу и сардины в пять часов пополудни; но в более зрелом возрасте мой аппетит поутих; должен признаться, я был потрясен, когда увидел, с каким пылом дети Революции принялись метать в рот все, что было на столе. Даже товарищ Бат позабыл на время про свою печаль и был целиком поглощен яичницей, выныривая на поверхность лишь для того, чтобы попросить еще чашку чая. Вскоре у нас вышел весь кипяток, и я повернулся к Дживсу.
— Принесите кипяток, Дживс.
— Слушаюсь, сэр.
— Эй! Это что еще такое? — Роуботем поставил чашку на стол и сурово взглянул на меня. Потом потрепал Дживса по плечу. — К чему это раболепие, сынок?
— Простите, сэр?
— И не говори мне «сэр». Называй меня просто «товарищ». Знаешь, кто ты такой, сынок? Ты типичный пережиток распавшейся феодальной системы отношений.
— Как прикажете, сэр.
— У меня просто кровь закипает в жилах, когда…
— Возьмите еще сардину, — вмешался Бинго: первый разумный поступок за долгие годы нашего знакомства. Старик Роуботем взял три и забыл, что хотел сказать, а Дживс удалился на кухню. Но видно было по выражению его спины, какие чувства он испытывает.
И вот, когда мне уже стало казаться, что эта пытка никогда не кончится, чаепитие подошло к концу. Я очнулся и увидел, что гости собираются уходить.
Сардины и шесть чашек чая смягчили суровость старого Роуботема. Пожимая мне на прощание руку, он взглянул на меня вполне дружелюбно.
— Позвольте поблагодарить вас за гостеприимство, товарищ Вустер, — сказал он.
— Ну что вы! Не стоит… Всегда рад…
— Гостеприимство? — фыркнул Бат, и его зычный голос ударил по моим барабанным перепонкам, точно взрывная волна от фугасной бомбы. Он мрачно уставился на Бинго и девушку, которые весело хохотали около окна. — Удивляюсь, как только у вас кусок не застрял в горле! Яйца! Оладьи! Сардины! Все это вырвано изо рта изголодавшихся бедняков!
— Ну, что вы! Как вы могли подумать!