— Нет, он обязательно должен там быть. Ты, должно быть, воображаешь, что этот треклятый отрок — кладезь добродетелей и всеобщий любимец? Репутация у него в деревне самая скверная. Он столько раз пропускал занятия в хоре, что священник пообещал: еще один прогул — и он его выставит. Хороши мы будем, если его исключат из хора накануне состязаний!
Возразить на это было нечего, пришлось мне тащиться в церковь.
Ничто не вызывает такого умиротворения и такой дремоты, как вечерняя служба в деревенской церкви. Чувство заслуженного покоя после прекрасного дня. Старина Хеппенстол возвышался на кафедре, и его монотонный блеющий голос навевал приятные мысли. Дверь в церковь была открыта, и аромат деревьев и жимолости смешивался с запахом плесени и воскресной одежды прихожан. Вокруг в покойных позах посапывали фермеры; дети, которые в начале службы ерзали и вертелись, в изнеможении откинулись на спинки скамеек и впали в коматозное состояние. Сквозь витражные стекла в церковь проникали лучи заходящего солнца, с деревьев доносилось щебетание птиц, в тишине чуть слышно поскрипывали платья прихожанок. Полное умиротворение. Именно это я и хотел сказать. На душу мою снизошли мир и покой. И на души всех присутствующих тоже. Вот почему, когда грянул взрыв, показалось, что наступил конец света.
Я говорю «взрыв», потому что по произведенному впечатлению это можно сравнить лишь со взрывом. Только что вокруг царила дремотная тишина, нарушаемая лишь блеянием Хеппенстола, толкующего о долге перед ближними, и вдруг истошный пронзительный вопль штопором ввинчивается вам промеж глаз, пробегает по позвоночнику и выходит наружу через подошвы башмаков.
— И-и-и-и-и-и! О-о-и-и! И-и-и-и-и-и!
Казалось, нескольким тысячам поросят одновременно прищемили хвосты; в действительности, это визжал наш друг Харольд, с ним случился какой-то странный припадок. Он подпрыгивал на месте, хлопал себя рукой между лопаток и, набрав полные легкие воздуха, принимался визжать с новой силой.
В разгар проповеди во время вечерней службы такое не может остаться незамеченным. Прихожане вышли из транса и полезли на скамейки, чтобы лучше видеть. Хеппенстол замолк посреди фразы и обернулся. И только церковные сторожа не потеряли присутствия духа, бросились по проходу к Харольду, который все еще продолжал вопить, и вывели его прочь. Они скрылись в ризнице, а я взял шляпу и направился к служебному входу, полный самых мрачных предчувствий. Я так и не понял, что же произошло, но что-то подсказывало мне: без Стеглза здесь дело не обошлось.
Служебный вход оказался заперт, а когда его наконец открыли, служба уже закончилась. Хеппенстол стоял в окружении певчих и церковных служащих и с жаром отчитывал злосчастного Харольда. Я застал конец его пылкой речи.
— Паршивый мальчишка! Как ты посмел…
— У меня очень чувствительная кожа!
— Какое мне дело до твоей кожи…
— Кто-то сунул мне жука за шиворот!
— Какая чепуха!
— Я чувствовал, как он там ползает..
— Чушь!
— Да, звучит не слишком убедительно, — услышал я чей-то голос.
Рядом со мной стоял Стеглз, черт бы его побрал. На нем был белоснежный стихарь, или сутана, или как там это у них называется, выражение лица строгое и укоризненное. Я сурово на него взглянул, но этот наглец даже бровью не повел.
— Это вы сунули ему жука за шиворот? — закричал я.
— Я? — сказал Стеглз. — С чего вы взяли!
Судьба Харольда была решена, и Хеппенстол огласил приговор:
— Я не верю ни единому твоему слову, дрянной мальчишка! Я тебя предупреждал, хватит, мое терпение лопнуло. Ты исключен из хора. Ступай прочь, несчастный!
Стеглз потянул меня за рукав.
— В таком случае, — сказал он, — эти ваши ставки… вы понимаете… Мне очень жаль, но плакали ваши деньги, старина. Надо было делать ставку прямо перед забегом. Я всегда говорил, что это самый надежный способ.
Я смерил его долгим взглядом. Не скажу, чтобы очень любезным.
— А еще говорят о Честной Игре! — сказал я, постаравшись вложить в свои слова как можно больше яда.
Дживс принял удар стойко, но, думаю, в глубине души он был уязвлен.
— Мистер Стеглз весьма изобретательный молодой джентльмен, сэр.
— Вы хотите сказать жулик, каких свет не видел.
— Пожалуй, это более точное определение. Тем не менее в большом спорте сплошь и рядом прибегают к подобным трюкам, тут уж ничего не поделаешь.
— Я восхищен вашей несокрушимой стойкостью, Дживс.
Дживс поклонился.