Что она тотчас же и доказала, спросив, правда ведь, Крошка — так звали ее таксу — «прелесть» и «сладенький песик». Я сухо согласился, ибо предпочитаю более краткую и общепринятую форму «пес», после чего она заметила, что я, по всей видимости, племянник миссис Траверс, Берти Вустер, что, как вы знаете, полностью соответствует действительности.
— Я слышала, вы должны сегодня приехать. Меня зовут Филлис Миллс, — продолжала она, и я ответил, что так я и думал и что Селедка передает ей большущий привет, на что она воскликнула: — Как, Реджи Сельдинг? Ужасный душка, верно? — и я согласился, что его смело можно отнести к этой категории, и что среди душек он занимает не последнее место, на что она сказала: — Да, он просто лапонька.
Во время нашего диалога Уилберт Артроуз оставался не у дел, вроде тех второстепенных персонажей, которых художники изображают на заднем плане картины: он хмурил брови, пощипывал усики, шаркал ногами и подергивал прочими частями тела, стараясь дать мне понять, что, по его мнению, здесь стало чересчур многолюдно и что вернуть Тенистой поляне прежнее очарование сможет только немедленное исчезновение Вустеров. Воспользовавшись паузой в разговоре, он спросил:
— Вы кого-то ищете?
Я ответил, что ищу Бобби Уикем.
— На вашем месте я бы продолжил поиски. Уверен, вы ее обязательно найдете.
— Кого, Бобби? — спросила Филлис Миллс. — Она на озере, удит рыбу.
— Тогда идите вот по этой тропинке, — просиял Уилберт Артроуз, — повернете направо, потом сразу налево, снова направо, и выйдете к озеру. Проще простого. Мой совет — отправляйтесь немедленно.
Ну, это уж слишком: меня, связанного с Тенистой поляной, можно сказать, кровными узами, фактически выгоняет какой-то посторонний, но тетушка Далия ясно дала понять, что мы ни в чем не должны перечить членам семейства Артроузов, поэтому я последовал его совету и зашагал в сторону озера, воздержавшись от ответных реплик. Отойдя на некоторое расстояние, я вновь услышал за спиной вдохновенные поэтические рулады.
Хотя водоем в «Бринкли» гордо именуется озером, говоря по совести, это скорее начинающий пруд. Но все же достаточно большой, чтобы прокатиться на плоскодонке. И для любителей катаний здесь устроен небольшой причал с навесом для лодок. На этом-то причале и сидела Бобби с удочкой в руках, и я, стремительно преодолев разделявшее нас пространство, оказался у нее за спиной.
— Привет, — сказал я.
— Привет от старых штиблет, — отвечала она. — А, это ты, Берти? Уже приехал?
— В наблюдательности тебе не откажешь. Не могла бы ты уделить мне минуту твоего драгоценного времени, прекрасная дама?
— Погоди, кажется, клюет. Нет, показалось. Так что ты говоришь?
— Я говорю, что…
— Да, кстати, сегодня утром я разговаривала с мамой.
— А я с ней беседовал вчера.
— Так и знала, что она тебе позвонит. Ты видел объявление в «Тайме»?
— Прочел собственными глазами.
— Наверное, сначала удивился?
— Я и сейчас удивляюсь.
— Я тебе все объясню. Эта идея пришла ко мне как озарение свыше.
— Выходит, ты запустила эту утку?
— Конечно.
— Но зачем? — спросил я, беря, по своему обыкновению, быка за рога.
Я думал, она смутится. Ничуть не бывало!
— Чтобы приготовить путь Реджи. Я провел рукой по вспотевшему лбу.
— Видно, у меня что-то случилось со слухом — прежде он всегда был превосходным, — сказал я. — Мне послышалось, ты сказала «чтобы приготовить путь Реджи».
— Ну да. Прямыми сделать стези ему.[52] Хочу, чтобы мама примирилась с мыслью о Реджи.
Я провел другой рукой по вспотевшему лбу.
— А сейчас мне послышалось, будто ты сказала «чтобы мама примирилась с мыслью о Реджи».
— Именно так я сказала. Все предельно просто. Объясняю специально для особо непонятливых. Я люблю Реджи. Реджи любит меня.
Я все равно не понял.
— Какой Реджи?
— Реджи Сельдинг. Я чуть не упал.
— Как, Селедка?
— И не называй его, пожалуйста, Селедкой.
— Да я его всю жизнь так зову. В конце концов, — сказал я, смягчаясь, — если мальчик с фамилией Сельдинг попадает в частную школу на южном побережье Англии, какую кличку могут дать ему однокашники? Но когда это ты успела его полюбить, а он — тебя? Ты же его в глаза не видела.