Он открыл один из ящиков неохотно и вяло. Заметил это, снова вскочил возмутившись.
Что с ним? Почему его действия так вялы и неуверенны. Откуда бессилие не то перед этой женщиной, не то перед нуждой в доказательствах, которые так легко найти. Стоит протянуть руку.
Он извлек коробку с письмами и открыл. То были его письма, которые он писал еще невесте, и сложенные в порядке, перетянутые резинкой и которые видимо умница берегла. Может быть которыми и дорожила.
Вот забавно. Лицедей достал одно и углубился. Не мешает узнать годы другим человеком: коим перестал быть, сейчас особенно. Красноречие отступления, желание нравиться в каждой строке, сдобренные игрой легкой, непринужденной. Письмо неплохо написано. Досадно, что сейчас он не может написать такого же ей, а если бы. Краснобай взволновался, затосковал. Дочтя страницу он отложил письмо откинулся поплыл по мыслям. Его гнев просох. Сидел человек опустившийся, обнищавший, имущество которого продали с торгов сознававший себя и сознававший, что нет выхода из этого разорения.
Боже, до чего он ослаб. Вложил письмо в конверт, повертел в пальцах, снова достал и принялся перечитывать. Это его приободрило. Разница между его нынешним положением и прошлым вернула бы ему решимость бороться, но когда снова сложил письмо, убедился что его тянет к этой кипе, желая продолжать, что больше ничего больше он не в состоянии. Он хотел опять взяться за письмо в третий раз, почувствовал отвращение, со слабостью бросил письма в ящичек и отошел. Что делать? Бессилен бороться с этой женщиной. До сих пор он считал ее только приправой к собственной жизни. Но теперь оказалось, что она умница так превыше его и недоступна. Недосягаемая, застрахованная от каких бы то ни было покушений с его стороны.
Вот ему доложили, что его хочет видеть швея. Просил ее принять, вышел в большую гостиную, устремился обрадованный, что его отвлекли от этих размышлений.
— Хорошо, что я вас застала, лицедей, по существу я могла бы и не заезжать к Вам, а прямо в лес, но мне захотелось узнать не здесь ли вы, чтобы переброситься мячом.
— Садитесь пожалуйста, сказал лицедей принимая позу, и сделайте одолжение я чрезмерно внимателен.
— Есть один разговор, один слух, по поводу которого я бы хотела
— Опять слух и разговор, перебил лицедей, простите что прервал, но замечательно, что с утра, правильнее с полудня, весь город наполняется слухами. Не подошел ли день страшного суда, когда все ватное станет дубовым. Насмешка придала ему бодрости и обидела швею. Швея строго:
— Я потревожила вас из-за дела, которое считаю важным и буду говорить безо всяких обиняков, так как я не люблю церемоний. Мне только сказали, что вы оказываете слишком много внимания щеголю. Сперва я решила не обращать внимания на донос, но потом в пути передумала, переменила маршрут и застала вас, чтобы сказать вам, что я этого не позволю. Лицедей пришел в неописуемый восторг, захлопал в ладони. С такими приемами она не была опасна. Он подскочил от восторга.
Спасибо, завертелся за дружбу, швея, которой вы меня удостаиваете, посвящая в отношения Ваши с щеголем, дорогая. Но я тут ровно не причем. И если до вас какой-нибудь слух и дошел, и так далее, то верьте рыболовные суда не имеют никакого основания сожалеть о том, что они плавают в этом море, а не в другом.
Лицедей, я Вас достаточно хорошо знаю, чтобы позволить вам скрывать свои мысли. Вам я не верю, так как вижу вас насквозь. Вы прячете лицо в слова и изречения, но это меня не запугает. Я не слышу того, что Вы говорите, я только слушаю зная, что Вы лжете.
Лицедей посмотрел очень внимательно на свои ладони, точно осведомившись о своей судьбе с помощью хиромантии, пересел из одного кресла в другое, покачался, покачался и продолжал молчать.
— Так же молчанию Вашему не придаю я значения, как и Вашим возражениям. Буду продолжать делать наши с вами опыты, пока вы не затанцуете. Ведь я знаю ваш фокус и потому он и не производит на меня действия. Впрочем, Вы это отлично знаете.
Лицедей становился все осторожнее прежде чем приступить к состязанию.
Он снова пересел на прежнее кресло, изучил его обивку, пощупал сцветение гвоздики и молчал.
Слова Ваши, продолжала швея, уменье преобразить видимый мир и заставить верить, что все не такое как мы видим, а такое каким ваша живопись его показывает, замечательны. Но я жительница другой волости, и ваша власть не простирается на меня. Вы хитры, хотя трусливы и подлы, как всякий художник чем меня заполучите вне меня там, где небо соприкасается с возвышенностями. Этому только я хочу помешать.