12.49
было на часах, когда щеголь вошел в бюро кожуха.
Расставшись с разстригой и лицедеем кожух не садился. Он так и продолжал ходить по комнате, меря своими огромными шагами ее длину от одного края до другого. Время от времени он принимался считать шаги. Доводил до сотни и бросал. Начинал снова. Отношения его жены с умницей не давали ему покоя. Где виновница этих историй.
Он знал умницу давно и хорошо. Ее слава вырастала на его глазах и несколько случаев сотрудничества с нею убедили его окончательно, что это не только замечательный ученый-теоретик, но и сильнейший практик, прочно привязанный к практическим проблемам и умеющий с ними обходиться, качество которое он больше всего ценил.
Но в личной жизни он женщину эту, как и всех впрочем остальных, однако в большей степени, непонимал и боялся. Он не мог дать себе точного отчета, что именно надо было предположить по поводу ее отношения к лебяди. Но он был убежден, что тут есть что-то такое, что не было ни терпимо, ни допустимо. Но что именно он не знал.
Свою жену он считал более себе знакомой и расценивал ее как женщину нрава легкомысленного. Она быда доступна и слишком внимательна к мужчинам. Но тут по крайней мере все было просто и естественно. Но могли ли в ней возникнуть влечения к женщине. Он был одну минуту убежден, что нет, другую был убежден что да, готов был играть на пальцах и наконец решил, что ничего не знает.
Однако он считал, что отношения его жены с умницей, столь для него несомненные, были продиктованы ни чем иным, чем честолюбием его жены. Умница повидимому сумела этим воспользоваться и готова отнять у него жену. Этого он решил не допустить.
О, несомненно умница была зачинщицей. Но сам он не дал ли он какого либо повода лебяди ослабить свое сопротивление. Не могла ли показаться его друзьям дружба со щеголем, недавно и с таким пылом вспыхнувшая, подозрительной. Не дал ли он сам некоторого повода.
Щеголь бывал у него последнее время ежедневно, весьма аккуратно являлся в контору в назначенный час. Кожух брал его с собой, сажал рядом с собой и гнал машину за городом как бы в бешенстве, насколько ему удавалось пользоваться своими привилегиями или обманывать внимание полицейских. Ему доставляло удовольствие чувствовать рядом с собой этого скорее юношу, чем мужчину, тонкого, впечатлительного, беззаботного и помешанного на одевании.
Ему доставляло удовольствие отвечать на его вопросы, объяснять ему, говорить и видеть в нем как бы младшего брата. Но вечером они ездили по театрам и кабакам, оба неразлучные — громадный грузный и небольшой и невероятно изящный.
В этом ничего не было особенного. Кожуху нужен был противоположный мужчина, не такой елейный и нравоучительный как разстрига, и не такой запутанный краснобай, каким был лицедей. Щеголь был достаточно жизнерадостен, подвижен и глуп, чтобы удовлетворять своего старшего товарища. Это общество было кожуху необходимо, с ним он себя чувствовал непринужденно и поэтому так им дорожил и к нему привязался.
Но обстановка, в которой им приходилось существовать была такой отравленной, что меняла и преображала все явления от простых до сложных и освещала их особым двусмысленным светом. Поэтому в своих отношениях со щеголем кожух точно пытался бороться против чего то, природы которого он вполне непонимал и которое было сильнее его. Поэтому он стал стесняться своих отношений со щеголем и начал скрывать их. Первый толчок был дан.
Заметил щеголь это или только бессознательно воспринял. Но тотчас внес в их отношения струю, которая пришла вслед за мыслями кожуха, но которую он теперь не мог устранить, даже если подчас и настраивался на прежний лад. Таким образом, односторонние желания кожуха превращались в двусторонние обязательства и кожух уже чувствовал себя связанным, вовлеченным в игру, распорядиться которой он больше не был волен один. Однако он чувствовал себя в мужском обществе, считал все это нежелательным, но не опасным и предоставил событиям идти их путем.
Но это отделяло его от жены и он теперь стал это понимать. Он нисколько не умалял виновности умницы, но не воспользовалась ли только умница обстоятельствами, которые подготовил он сам. Так в процессе обсуждения его предубеждение против умницы пропало и повернулось против щеголя.
Конечно, с этим надо было покончить. Конечно, благодаря своему поведению, в котором не было ничего предосудительного, но которое было преувеличено, в среде где они существовали, он создал обстоятельства повернувшиеся против него. К своему удивлению, кожух констатировал в первый раз в своем мозгу идею общества и то, что идея жены перевешивала над всеми иными соображениями.