Его рассуждения стали простыми и искренними. На минуту просветление посетило его. Но тотчас он почувствовал отвращение к себе, к вечным двусмысленностям, к той духовной культуре, которую посеял он в своем кругу. Не был ли навсегда этот круг отравлен им этой любовью к отрицанию положения. Не был ли навсегда развращен этим постоянным стремлением, ставшим неестественно естественным делать все против за. Не был ли до конца исчерпан этот путь, его когда то так увлекавший опровергать самого себя на каждом шагу, путь остроумия, игры, язвительности, сарказма, путь насмешки вместо смеха, путь вечных превращений одного и того же в одно и то же.
Среди заводов, зданий скромных и чистых он катил свою машину. Все эти люди, которые строят, делают, добиваются, которые знают, что они хотят и к чему стремятся. Вот где настоящая жизнь, на этих дорогах, где сидят шоферы, напяливая шины на колеса, а не там на подступах к лесу, где они всегда жили и вращались.
Но разве его жена не была из категории таких же рабочих. Разве она не строила также будущее, разве она не знала, чего хотела и разве не доказала блестяще, что умеет всегда добиться чего хочет. Разве эти заводы не живут ее трудом, разве машины их вертятся не потому, что там в городе есть ее лаборатории, где который год она перестраивает челочевество. И что же. Не путалась ли эта женщина так же как и они и как все они в мелких историях, не говорила ли она постоянно, что труд ее ни к чему, так мы все равно погибаем и скоро от этого города останутся только развалины.
Как примирить эти невероятные противоречия. К чему весь этот строй, когда все равно сейчас он тоскует за рулем и знает, что если он эту тоску подавит и от этой сентиментальности излечится, то только увильнет от вопроса, а не решит вопроса.
Усиливающийся голод успокоил его. Надо было ехать в поисках пищи. Вот все что осталось от него и его культуры.
Он повернул машину и погнал ее обратно. Ничто не казалось ему другим. Но он понимал, что все может быть другим и в другом каком то виде воспринимал обратную дорогу. Но надо выбрать иной путь.
Он свернул и поехал новыми дорогами, преодолел новые ворота и новые улицы. Вот они эти кушающие люди его друзья его сородичи. Что бы не отделяло их от него, не на желудке ли строилось объединение человечества? Не желудок ли руководил всем? А любовь? Какие глупости, это такое же пищеварение как и все остальное. Жена это тоже самое, что ежедневная котлета. Любовь к измене признак неуравновешенности.
Его миросозерцание было достаточно глупо и закончено, чтобы не развеселить его.
Настроение его было великолепно, аппетит также. Голова прошла, все проветрилось, он забыл и разстригу и случай у щеголя и все, кроме аппетита.
Но зрелище трех плачущих друзей было слишком сильно, чтобы он мог остаться к нему равнодушным и далеким. Чего же однако они раскисли?
Что с вами, в слезах. Да что с вами господа, в чем дело. Чем объясняется ваше такое удрученное состояние. Жизнь прекрасна все идет своим чередом, солнце свой круг, человечество свой круг, природа — свой, наш день — свой. А вы сидите и плачете. Втроем. Я ничего подобного никогда не видал.
Что это нервы. Да, послушайте, что это с вами. Что с тобой старина, сказал он хлопая щеголя по плечу.
Я рад, что вы приехали лицедей. Все ужасно и безнадежно.
Ужасно. Но что же ужасно?
Лебядь обернулась. Как это вы с довольной физиономией после того, как накрутили напутали и наклеветали. Уходите прочь, нечего улыбаться, это из-за вас все эти слезы.
Из-за меня.
Вы же не с неба упали. Ведь это вы наклеветали на меня здесь купчихе, пока я гуляла вокруг озера. Это вы, пока я сидела против вас молчали, а за моей спиной строили гадости. Она поднялась.
Вы человек низкий и недостойный. Вы всегда мнили себя краснобаем и великолепным. А из всех нас сегодня вы обнаружили породу самую недостойную и недопустимую. На что все это похоже.
Вы наговорили на меня гадости купчихе. Потом вы поехали к мужу швеи, чтобы проделать и там какую то эскападу. И после того, как посеянные плоды стали давать плоды самые печальные — вы, что вы сделали. Где пропадали, чтобы явиться и пожать эти плоды.
Со всех своих философических высот лицедей шлепнулся в самую гущу грязи.
Вы что-то не так освещаете, обратился он к лебяди.
Вы полагаете, сказала она строго, что существуют только освещения и нас вы всех долгое время учили этому. Между тем кроме освещений существуют и факты и если факты проходят скрытыми от нас то тем хуже для нас ибо мы висим в таком случае на одной видимости. Я ничего не освещаю. Я привожу факт. Приехав сюда вы говорили по поводу вашей жены. Услышав ряд реплик со стороны купчихи, вы скрыли от нее факт моей встречи с ней. Но когда я ушла, вы об этом ей рассказали. В результате этого поступка вы перессорили нас. Это все, что я могу сказать. Меня удивляет после этого ваша развязность.