— Нет, — ответил мальчик Андрей с задумчивой улыбкой, — картинки могут быть главным делом жизни.
Он настоял на своем и поехал учиться в Москву, потом в Ленинград. Павел был в этом споре на стороне Андрея. Старик обиделся и долго сердился на обоих сыновей, а потом ему было неловко вспоминать об этом.
Андрей приезжал каждый год на каникулы, и вот теперь не остался в Ленинграде, где ему предлагали хорошую службу, а вернулся домой и беседует с Нонной Сергеевной о чем-то таком умном и важном, что старик Веденеев не все понимает, хотя и слушает из соседней комнаты, стараясь не пропустить ни слова…
— Единственный метод искусства, — говорит Андрей, — это правда. Все другие порочны.
«Хорошо говорит, — думает старик Веденеев. — Все, что не правда, — все порочно».
— Правда, — говорит Нонна, — то есть реализм. Боюсь, не пресно ли это.
«А ты не бойся, — думает старик Веденеев, — он знает, что говорит; тебе бояться нечего».
— Жизнь не может быть пресной, — говорит Андрей. — Наша жизнь — благородное, вольно растущее дерево. Нелепо вешать на это дерево елочные украшения; оно и без них прекрасно.
— Мне кажется, — говорит Нонна, — что вы обедняете искусство.
— А мне кажется, — с живостью говорит Андрей, — что вы об этом судите непродуманно.
«Получила?» — думает старик Веденеев.
— Ну, конечно, — лениво говорит Нонна. — Я занимаюсь другими вопросами.
— Реализм, — говорит Андрей, — настолько широк и могуч, что вмещает в себя все остальные методы.
— Говорите проще, — просит Нонна, — не показывайте свою образованность. Что вы этим хотите сказать?
«Ага, сдалась!» — думает старик Веденеев. Он снимает очки и вытирает пот, выступивший на лбу от напряжения мысли…
Все же, когда они объяснятся? Каждый день вместе. Беседуют часами. Беседы, прогулки — все это прекрасно, но девушка ждет, чтобы с ней объяснились.
Андрей писал картину: река, розовый туман над рекой, на том берегу, сквозь розовый туман, — трубы Кружилихи. Он уезжал в город перед зарей, на исходе ночи; перебирался на тот берег и до полудня писал свою картину. Он загорел, как рыбак, и среди разговоров вдруг задумывался и начинал кусать губы: он думал о картине.
Однажды он показал ее Нонне.
— Ну? — спросил он. — Как?
Она сказала:
— Андрюша, вы знаете, я в этом ничего не понимаю.
— Нравится или не нравится? — спросил он отрывисто.
— Нравится, — сказала она.
— А что вам больше всего нравится?
Она подумала и сказала:
— Вот это облако.
— Вы действительно ни черта не понимаете, — сказал он и закрыл картину тряпкой. — А замуж за меня вы можете выйти?
Она засмеялась.
— Вам это очень нужно?
— Очень, — сказал он. — Я из-за вас не остался в Ленинграде. — И он обнял ее и сказал: — Нонна!..
Она отстранила его руки.
— Нет, пожалуйста.
— Нет?
— Нет.
…Не понимают обыкновенной человеческой дружбы. Если ей нравится ходить с ним по окрестностям и любоваться пейзажами, это вовсе не значит, что она готова быть около него всю жизнь.
У Мариамны — слух как у кошки: все слышала. Подслушала — хоть была за две комнаты, — как Андрей сделал жиличке предложение, а та отказала. В тот же вечер Мариамна рассказала об этом Никите Трофимычу.
Старик пришел в ярость: что же она о себе думает, жиличка? Какого мужа ей надо? Андрей — ей не пара?..
— Андрюша, — сказал он, оставшись с сыном наедине, — ты как хочешь, а я ее на квартире держать не буду.
Андрей посмотрел на него пристально и сказал:
— Вот что, папа… — Он помолчал. — Пусть она живет. Можешь ты это сделать для меня?
— Сынок, — сказал Веденеев ласково, — я же вижу, что вся твоя жизнь около нее. И мне за тебя обидно; пойми.
— Пусть она живет, — повторил Андрей, встал и вышел.
Старик наблюдал с болью в сердце: ничего не изменилось. Нонна по-прежнему разговаривала и смеялась, а Андрей — как пришитый около нее…
«Сколько слов сказано, — думал Никита Трофимыч, слушая их разговоры, — сколько слов хороших — и все напрасно, и такой человек, как Андрюша, страдает зря».