Марийка сейчас же перестала плакать и подняла крик: да ни за что она с завода не уйдет! За кого он ее принимает?! Сроду не ходила в иждивенках! Ее тут, на Кружилихе, все знают, и она всех знает, да она с тоски повесится, если ее в домашние хозяйки переквалифицируют! Ребенка на день в ясли, а она будет работать, как работала, он что же думал?! Нежный какой, няня ему нужна…
В веденеевском доме новость приняли хорошо. Старик Мартьянов сказал:
— Надо полагать, горластый будет ребеночек…
Никита Трофимыч сказал:
— Ну, Марья, больше не разрешу жить на отшибе! Будет внук — перейдете в наш дом. Что, в самом деле! За какие грехи мы должны одинокую старость мыкать?
А Мариамна ничего не сказала — пошла копаться в сундуках: где-то должны быть Никиткины младенческие вещички — распашонки, чепчики, вязаные башмачки. Вот опять пригодятся!.. По временам Мариамна смеялась тихим густым смехом: сегодня в обед пришло письмо из Мариуполя от Павла и Катерины, и в конверт было вложено письмецо от Никитки, написанное по-украински. Павел писал, что Никитка учится в школе, где преподают и русский язык, и украинский, и вот написал деду и бабке по-украински, чтобы видели его успехи. Мариамна перебирала крошечные, кукольные чепчики и смеялась, перестать не могла: господи боже, Никитка пишет на украинском языке, можно с ума сойти от смеха…
В этот вечер Нонна опять осталась одна в конструкторской, и Листопад пришел.
Еще издали в пустынном коридоре она услышала его шаги, смотрела на дверь и ждала: шла судьба.
— Не помешаю? — спросил он с порога.
— Нет, — ответила она.
— Можно?.. — он взялся за спинку стула.
— Да.
Он сел и облокотился на ее стол.
— Нонна Сергеевна… — он замолчал.
— Ну, что? — спросила она с ласковой иронией.
— Мы тогда не доспорили, — сказал он. — Помните?..
— Разве мы спорили? О чем мы спорили?
— По поводу того, что в производстве мелко, что крупно. Еще вы сказали, что вы — конструктор машин и чтобы вас оставили в покое…
Она смотрела на него и думала: «Ну, о чем ты говоришь, тебе совсем не об этом хочется говорить, вот мы вдвоем с тобой… Встать, подойти к нему, откинуть ему волосы со лба…»
И она вдруг сказала — точно бросилась с высоты:
— О чем вы говорите? Вам совсем не об этом хочется говорить.
Он отшатнулся от неожиданности… Она бесстрашно смотрела на него.
Он достал папиросу, закурил.
— Вы разве знаете? — спросил он.
— Да, — сказала она, продолжая свой сумасшедший полет. — Я знаю с самого начала.
Стол разделял их, они не двигались с места, ни один из них не знал, что он сейчас скажет. Потому что ни один не выбирал слов.
— С самого начала? — повторил он, доверчиво глядя на нее. — Это когда вы приходили ко мне?
— Ну да.
У нее тоже было полное доверие к нему. Ни на секунду ей не пришло в голову, что он может подумать: «кокетничает», «вешается на шею» или что-нибудь в этом роде. Это было исключено.
— Не знаю, — сказал он, — на радость это или на беду, но вот как оно получалось…
Она подошла к нему, стала рядом и обеими руками откинула ему волосы со лба.
В серый ноябрьский день Толька с чемоданишком в руке вышел из дому.
Он перебирался в юнгородок. Ему предоставили койку, освободившуюся после Петьки Черемных.
Матери Толька сказал, что будет жить в общежитии. Мать заплакала — не от горя, а от растерянности; слезы ее не смягчили Тольку.
Выйдя на улицу, он окинул взглядом знакомые дома, и они вдруг посмотрели на него очень серьезно. Вся улица, и осеннее небо, и заводские трубы, дымящие в отдалении, выглядели сегодня как-то скучнее, взрослее. И Толька понял, что с этой минуты жизнь начинается всерьез.
Дул холодный ветер. Толька на минутку поставил чемодан на землю, опустил наушники шапки и, снова взяв чемодан, быстро пошел к трамвайной остановке.
Глава четырнадцатая
НОЧЬЮ
Ночь над поселком.
Фонари здесь не стоят правильными рядами, они разбросаны беспорядочно: фонарь тут, фонарь там; один — у трамвайной остановки, другой — над воротами пожарного парка. Единственное освещенное окно — высоко под крышей пятиэтажного дома. Кругом чернота, в черноте местами поблескивают рельсы и немые, спящие стоят дома.
Это час, когда последний трамвай давно прошел. Когда ночная смена на заводе давно заступила. И в Доме культуры, и в кинематографах не осталось никого, кроме ночных сторожей. И гуляки угомонились. И влюбленные не шепчутся в подъездах.
Тихо в домах. Люди спят, и каждый видит свои сны.