Покончив с рыбой, мы сложили в лодку режевку и спустились по плесу несколько ниже. У слива перед перекатом я выбросил сеть, и отпущенная лодка вдруг закачалась. Создавалось впечатление, будто на нас надвигается с невероятной быстротой перекат. Лицо освежалось брызгами волн. Но через минуту шум пронесся мимо и долго был слышен позади. Дремавший в темноте плес, куда мы попали, всполошился от всплесков попавшей в сеть рыбы.
— Проспали, ишь зашлепали, — говорил Лебедев, подталкивая шестом лодку. — Кажется, дождь? — вдруг добавил он.
Мы причалили к берегу. На этот раз вся сеть была забита хариусами. Линки, видимо, так высоко по Кизыру не живут или туда проникают отдельные экземпляры. Не попадались и таймени. Но мы не жалели — хариус это лучшая рыба сибирских водоемов.
В полночь пошел дождь. Нужно было прекратить рыбалку, но разве могут рыбаки при такой удаче поступить благоразумно!
— Порыбачим до утра, все одно вымокли, — говорил Лебедев.
Мы спустились к сливу и, через минуту подхваченные волной, понеслись вниз. Вдруг веревка от режевки натянулась, и я упал, но не выпустил конца. Лодка мгновенно повернулась носом навстречу волнам и замерла. От напряжения у меня онемели руки.
— Задела! — крикнул я, и Лебедев бросился мне на помощь.
Мы подтянули лодку повыше и привязали ее за веревку. Кругом было темно, сверху нас безжалостно поливал дождь. Озлобленно шумел перекат.
— Вот это задача… — размышлял вслух Лебедев. — Отцепить режевку на быстрине, да еще в такую темень, трудно. Видно, не быть тебе рыбаком!..
— Это почему?
— Ну как же, прошлый раз на Улан-Маките тонул, а сейчас не знаю что и делать.
— Отвяжемся и поплывем к берегу, — посоветовал я.
— А режевку бросим?
— Можно и бросить до утра.
— Нет… Если бросим, то уж совсем. Ее сразу веревкой скрутит. Придется лодку оставлять тут привязанной к сети, а самим добираться до берега вброд, — и он, нащупав мешок, стал собирать рыбу.
— Хороша рыбка хариус, — говорил он, — на масле бы ее в сухарях поджарить, как думаешь?
А я все время с каким-то недоверием прислушивался к перекату.
— Лучше скажи, как бродить будем, — спросил я. — Слышишь, ревет, наверное, камень крупный.
— И камень крупный, и воды много, а бродить придется, не губить же режевку, она нам ох как пригодится, — ответил рыбак, и мы стали собираться.
Рыбу разложили в два мешка, затем Лебедев шестом ощупал дно реки и спустился в воду. Я последовал за ним. На нас набросился поток и, стремясь сбить с ног, тащил вниз. Мы спотыкались о валуны, падали, захлебывались. А вокруг царила непроглядная тьма. Я старался не отставать от Лебедева.
— Яма!.. — вдруг крикнул тот, и мы, с трудом удерживаясь на струе, остановились. — Надо выше.
Но как мы ни силились преодолеть течение, все же оно стащило нас вниз. Лебедев исчез. Я схватился зубами за конец мешка с рыбой и тоже поплыл. Хорошо, что это была только глубокая борозда.
— Давай сюда, — послышался крик товарища. Но я уже стоял на ногах. Дальше шла мель, и мы скоро оказались на берегу.
Дождевая туча пронеслась, и на востоке засветились звезды. Наша одежда так намокла и отяжелела, что идти было невозможно. Мы разделись, выжали воду и, придерживаясь берега, пошли к стоянке.
Лагерь спал, не горел костер. Нарушая тишину ночи, с деревьев на палатки падала, капля за каплей, вода. Мы сняли с себя мокрую одежду и, забравшись в спальные мешки, с наслаждением уснули.
Я проснулся поздно, когда солнце поднялось над горами и приятным теплом переполнилась долина. Лагерь было не узнать: у огня суетился повар Алексей, на вертелах жарилась рыба, печенка, в котле варилось мясо, и приятный запах распространялся даже за пределы стоянки. Такой картины давно мы не видели в лагере. Как оказалось, я проспал все утренние события: уже давно принесли режевку и лодку; вернулись с охоты Прокопий и Козлов. Они убили на Кизыре молодого изюбра, и несколько человек уже отправились за мясом, а остальные потрошили рыбу.
Оказавшись в тяжелом положении с продовольствием, мы научились хорошо коптить рыбу и мясо. Это выручало нас. Причем коптили так быстро, что убитый утром зверь через сутки лежал во вьюках в копченом виде. Рыбу мы потрошили, подсаливали, а мясо резали на тонкие ленты и тоже подсаливали (пока была соль). Сама же коптилка делалась очень просто: это — навес на четырех столбах, размером 1×2 метра, высотою 1,5. Накрывается он корьем. Мясо развешивают на тонкие палки, уложенные между перекладинами, примерно на расстоянии 10 сантиметров друг от друга. На эти же палки подвязывается за хвосты и рыба. Затем раскладывается под навесом костер из полусгнивших дров, преимущественно тополевых, но так, чтобы он не горел, а дымно тлел. В такой коптилке достаточно мясу провисеть пятнадцать часов, и из него получится хорошая копченка, способная сохранять свои вкусовые качества с неделю, даже в жаркие дни июля. Это давало нам возможность иметь при себе запас доброкачественного мяса.