После ночевки у слияния Дикого Кана и Прямого Кана мы продолжали свой путь по Прямому. Впереди стеной преграждало нам путь Канское белогорье. Меня мучил один вопрос: сможем ли мы подняться на хребет, кажущийся совершенно недоступным не только для лошадей, но и для человека?
— Проедем, — сказал спокойно Василий, поторапливая лошадь.
— Но ведь ты же здесь никогда не ездил? — спросил я его.
— Это не важно, главное — тропу не потерять, она сама приведет нас к перевалу.
Тропа, по которой мы ехали, заметно виляла по кедровой тайге, разукрашенной березовыми перелесками. Она обходила крупные россыпи, опасные места, подводила нас к мелкому броду через реку и мягко набирала подъем. Невольно напрашивался вопрос: кому нужно было прокладывать эту тропу и кто этот дорожник, так умело и удачно проведший ее по горной теснине?! Эту тропу, как и многие другие, проложили звери. Нет иных переходов через Майское, Канское, Агульское белогорья, кроме тех, которыми пользуются изюбры, сохатые, сокжои, медведи. Но чем ближе мы подбирались к величественному хребту, перерезавшему нам путь, тем более закрадывалось сомнение в успехе нашего путешествия. Проходы были загромождены недоступными скалами. Я иногда поглядывал на Василия, но, к моему удивлению, на его лице лежало спокойствие. Помахивая поводом, он беспечно покачивался в седле и равнодушным взглядом осматривал хребет.
А тропа становилась все торнее и торнее. Она подвела нас к хребту и раздвоилась. Одна ушла влево, в глубину огромного цирка, другая круто повернула на запад и потянулась вдоль хребта. Ею мы и поехали.
Верховья Прямого Кана в это время года еще завалены снегом. Под ним пряталась тропа, но Василий ехал все так же спокойно. И здесь нас выручили звери. На снегу была хорошо заметная глубокая стежка, проделанная недавно прошедшим стадом маралов. Вожак его, видимо, не впервые шел этим путем, и мы легко подобрались к перевалу через Кано-Кальтинский водораздельный хребет. Людям пришлось долго утаптывать снег, пока не был преодолен крутой склон перевала. Немало трудностей выпало и на долю наших лошадей, но перевал все же был взят.
К вечеру мы уже были в долине Кальты и совершенно неожиданно вышли на более торную тропу. Василий задержался. Он слез с лошади и стал осматривать следы, которыми была утоптана тропа.
— Ну, теперь можно быть уверенными, что завтра будем за Канским белогорьем, — сказал он. — Посмотрите, какая масса зверя прошла впереди нас!
Он сел на лошадь, и мы поехали дальше. Теперь под нами была широкая тропа, словно проложенная по снегу дорога. Она круто повернула на юг, и в зубчатом горизонте Белогорского хребта чуть заметно обозначилась седловина. Туда-то, к ней, и тянулась звериная тропа.
Только мы выехали на первую возвышенность, как Василий снова остановился и, приложив к лицу ладонь правой руки, долго всматривался в заснеженный склон седловины.
— Вот-те и попали за перевал! — промолвил он удивленно. — Придется ожидать…
Я подъехал ближе к нему и тоже посмотрел в сторону теперь уже хорошо видневшейся седловины. Это был перевал. Под ним я заметил множество черных точек. Они двигались, мешались, редели.
— Звери, — продолжал Василий, — не могут одолеть перевал, а нам с лошадьми — и подавно! Значит, рановато поехали, нужно было дней через десяток трогаться…
А я все продолжал осматривать седловину. Какая же масса скопилась там зверя!
— Не пойму, что гонит их туда за хребет, что за спешка, — говорил Мищенко, удивленный поведением зверей.
Мы спустились к реке и на берегу расположились лагерем. Палатку не ставили. Нас приютил кедр. Много лет он стоит там, на распутье двух троп, пропуская каждую весну мимо себя стада зверей, направляющихся за перевал.
Мне очень хотелось увидеть, как изюбры, пробираясь через седловину, преодолеют десятиметровую толщу снега, обрывающегося стеной к Кальте. А Василия мучил другой вопрос: что гонит их туда, на южные склоны белогорья, в эту раннюю пору?
Два дня мы с утра до вечера просиживали с биноклем на одной из возвышенностей, откуда открывался вид за перевал. Много там в это время собирается изюбров. Они приходят туда из различных долин, расположенных севернее Канского белогорья, где они обычно проводят только зиму. Мы их видели группами, по пять-десять и более голов. То они отдыхали где-нибудь на пригорке, то, кормясь, бродили по редколесью, покрывающему широкую разложину истоков реки Кальта. Но утром их много собиралось под перевалом. Молодняк и самки обычно бродили по снегу или лежали, греясь на солнце. Более же крупные изюбры, видимо быки, топтались под самым перевалом и, пытаясь взобраться на верх отвесного надува, мяли ногами снег, прыгали, обрывались. Иногда все звери вдруг, словно встревоженные чем-то, сбивались в одно стадо и, повернув головы на юг, в сторону перевала, долго стояли неподвижно, прислушиваясь к чему-то, доносившемуся оттуда.