Позднее цветы рододендрона Алексей употреблял для заварки чая, отчего это растение и получило название у нас «Белогорский чай». Мы так привыкли к нему, что когда в наших вьюках был настоящий чай, все же один-два цветочка Алексей клал в котел «для аромата».
На третий день вернулись в лагерь. Погода восстанавливалась, и уровень воды в Кизыре стал быстро спадать. Наши продовольственные запасы пополнились мясом сохатого, убитого Прокопием, и теперь можно было продолжать путешествие. Задерживала река, но через день мы получили возможность перебродить ее и свернули лагерь. Наш путь лежал на восток по реке Кинзилюк, до ее верховья, где мы должны были дождаться самолетов.
Канское белогорье
В три часа 23 июня мы распрощались с Кизыром и со всем караваном углубились в суровую долину Кинзилюка. Звериная тропа, по которой мы шли, не закончилась у знакомых нам солонцов, она ушла в глубь долины и в ее вершине соединилась с другой звериной тропой, идущей с Агула к Прямому Кизыру. Тропа, по которой мы шли, проложена дикими животными по правому берегу Кинзилюка и на всем своем протяжении не пересекает реку.
Чем дальше мы продвигались по Кинзилюку, тем живописнее становилась долина. Она то сужалась, и над нами нависали скалы, то вдруг горы отступали, долина расширялась, и мы попадали в молчаливую тайгу.
Там плотный зеленый свод из ветвей столетних деревьев создает постоянную дневную тень. Всюду сумрачно, и только длинные клочья лишайника украшают своею сединою темный фон леса. Под ногами гигантский папоротник, а в воздухе сырость и запах гниющих деревьев. Мы старались как можно скорее пересечь эту чашу и радовались вдруг показавшемуся впереди просвету.
Ночевать остановились на лесной лужайке, у ключа.
Я сидел за дневником и изредка посматривал на лужайку, где паслись лошади. С тех пор как появился на свет жеребенок, жизнь табуна несколько изменилась. Почему-то некоторые кони вдруг стали проявлять к нему родительскую заботу. Пожалуй, мать меньше беспокоилась о нем, чем другие. Стоит только на минуту остановиться каравану, как Горбач и Санчо начинали ржать и, ломая строй, искали малыша. Бывало и так, жеребенок ляжет отдохнуть, мать, Гнедушка, отойдет с другими лошадьми, а Бурка останется возле него. Или: проголодается жеребенок и поднимет крик, разыскивая мать, тогда все лошади бросятся к нему и, окружив, начнут непонятными звуками выражать свое беспокойство. Всему этому больше всех радовался Самбуев. У него только и разговора было о Воронке, так называл он жеребенка.
Суета в лагере затихала, лошади еще продолжали пастись, разойдясь по всей поляне. Недалеко от стоянки спал уставший за дорогу жеребенок, а рядом с ним, опустив головы, дремали Бурка и Рыжка.
Наконец лагерь уснул. Но в поздний час, когда над рекою появилась полоска тумана и густая роса посеребрила траву, вдруг Левка и Черня подняли лай. Мы вскочили и, не зная, в чем дело, столпились у костра. Собаки, пытаясь сорваться со свор, бросались по направлению дальнего угла поляны. Оттуда уже доносился дружный бег табуна. Не прошло и несколько минут, как из темноты вырвались к огню лошади. Они окружили стоянку и, повернув головы, стали храпеть.
— Воронко!.. Воронко!.. — крикнул Самбуев, исчезая в темноте. За ним, заряжая на ходу бердану, бросился Прокопий. Трофим Васильевич спустил собак, и они, опередив бегущих, где-то на краю поляны, подняли лай.
— Улю-лю!.. Бери его!.. — доносился голос Прокопия.
Но вот у огня появился жеребенок. Он был весь в крови, и лошади, обступив его, еще больше стали храпеть. Теперь к голосу Прокопия присоединился и голос Самбуева. Мы с Лебедевым бросились на помощь. В темноте трудно было разобрать, что там творилось. Собаки и какое-то черное животное катались по траве. Лебедев содрал с березы кору и, свернув трубочкой, зажег ее. Яркий факел осветил угол поляны. На траве лежала крупная росомаха и беспомощно отбивалась передними лапами. Справа сопел Левка, впившись зубами в горло зверю, а Черня с другой стороны, упираясь лапами в бок росомахи, рвал ей грудь.
Мы утащили мертвого хищника в лагерь.
— Я его бил да бил; бил да бил… — рассказывал Самбуев, как он расправлялся с ним палкой.