У жеребенка была прокушена с двух сторон спина и разорвано горло. Он лежал недалеко от костра и изредка чуть поднимал голову. Мы видели его потускневшие глаза. Лошади далеко не отходили.
Утром, когда мы покидали стоянку, Воронко был уже мертв.
…Встречая солнце, на восток потянулись облака. Перегоняя друг друга, они мешались, темнели, но ветер не давал им покоя и они мчались вперед.
Мы поднимались с восходом солнца и, пока Алексей готовил завтрак, успевали приготовить вьюки. Я один или с Павлом Назаровичем обычно отправлялся вперед по тропе и шел до обеденного привала. Если это был солнечный день, то останавливались под тенью кедра, на краю поляны или на берегу ручья. В пасмурный день, когда особенно свирепствует гнус, мы предпочитали отдыхать на берегу реки. Там всегда есть течение воздуха и гнус не так назойлив.
Мы продвигались все дальше и дальше по долине. С левой стороны ее оконтуривает близко подступивший к реке Кинзилюкский хребет. Это один из суровых отрогов Восточного Саяна. На какую бы часть его мы ни взглянули, всюду по нему лежали глубокие щели, забитые почти никогда не тающим снегом, да светлые полосы — следы недавних обвалов. Вершины голые и безжизненные. На западе, у устья реки, хребет заканчивается высоченным гольцом, веером разбросавшим вокруг себя недоступные скалы. На востоке же его огибает Агульское белогорье, и там, приподнявшись над окрестными горами, он обрывается пиком. Средняя часть хребта, вдоль которой мы шли, имеет любопытные очертания, украшена причудливыми башнями и разнообразными фигурами. Северный склон всего хребта благодаря большой крутизне мало озеленен, по его складкам шумят водопады, и всюду видны остатки льда, сохранившегося в холодных расщелинах.
Чем дальше мы шли по Кинзилюку, тем интереснее становилась долина. За каждым поворотом нас ждал новый пейзаж. Горы становились круче. В полдень, когда нужно было делать привал, долина неожиданно расширилась и слева показалось ущелье. Люди и лошади устали. Уже не раз я слышал от Павла Назаровича:
— Дальше, возможно, поляны не будет, надо остановиться.
Но я решил дойти до ущелья, чтобы на следующий день совершить однодневную экскурсию на вершины ближайших отрогов, для изучения рельефа. В три часа тропа наконец привела нас к реке. Это была Малая Белая, первый правобережный приток Кинзилюка. Ее-то ущелье мы и видели. Переходить вброд с вьюками было опасно. Малейшая оплошность, споткнется ли конь или нетвердо станет ногою, и река не замедлит сбить его и похоронить в своей холодной пучине. Пришлось готовить переправу, чтобы расположиться лагерем на противоположном берегу.
— Как бы опять дождя не было, — говорил Павел Назарович, осматривая горизонт. — Вишь, вечерняя заря потускнела. Это — к перемене.
Действительно, на западе, там, где скрылось солнце, появились темные полосы, а затем я увидел на груди Кинзилюкского гольца клочья тумана. Мы уснули, но перед утром вдруг послышались раскаты грома и пошел дождь. Он продолжался часа три, затем ослабел, гроза стихла, и на тайгу посыпалась изморозь. Вода в реке стала прибывать, но мы успели перебраться на левый берег.
Ранним утром наш караван уже шел по долине, все тем же направлением, к вершине Кинзилюка. Теперь мы находились в самой недоступной части Восточного Саяна, где горы одним своим видом способны напугать путешественника, где, не смолкая, шумят водопады, а тайга не слышала голоса человека. По крутым зеленым отрогам, что подступают близко к реке, изредка попадались изюбры. Одни из них, не замечая нас, продолжали кормиться, а другие, насторожив уши, бросались прочь, но сейчас же останавливались и, охваченные любопытством, долго наблюдали за нами, пока караван не скрывался в лесу. В полдень, когда мы уже подумывали о привале, я и Павел Назарович вышли на поляну.
— Медведь! — крикнул он, хватая меня за руку.
По поляне, не торопясь, бежал черный зверь. Он неожиданно остановился, затем приподнялся на задние ноги и, сбоченив голову, стал рассматривать нас. Вдруг послышался его повелительный крик, и мы увидели двух медвежат. Они один за другим бросились на кедр и затаились между сучьями. Медведица, убедившись, что малышам не грозит опасность, еще раз приподнялась на задние лапы, затем ленивыми прыжками скрылась в чаще.
Мы подошли к кедру. Два маленьких зверька, одинаково черных, с белыми галстуками через всю шею, смотрели с высоты на нас. Они, словно наросты, прилипли к вершине. Ни единого движения! Вдруг позади нас зло рявкнула медведица. Я даже вскинул ружье. Оказывается, она обежала лесом поляну и бесшумно подобралась к нам. Но в это время чуть заметный ветерок донес до нее запах человека. Какая в нем удивительная сила! Как боятся его звери! Пока медведица только видела нас, она готова была наказать нарушителей ее семейного покоя, но стоило ей уловить этот запах, как она опрометью бросилась удирать. Оказывается, запах человека способен парализовать даже материнское чувство у такого бесстрашного зверя, как медведица. Я не говорю уж о других зверях, на которых вообще человек наводит панический страх.