— Стало быть, вы, товарищи, возвращайтесь на стоянку, а я все вытащу наверх, что не успею, закончу завтра утром, — сказал Бурмакин, демонстрируя перед нами свою богатырскую грудь, обожженную солнцем и искусанную мошкою.
Все переглянулись. Один — за всех! Но ему не впервые выручать нас своей силой.
Это был товарищеский подвиг, который трудно оценить.
Чтобы не злоупотреблять добрым характером Михаила, с ним остались я, Курсинов и Алексей, а остальные вернулись в цирк.
Бурмакин навьючил на себя, кроме своей сверхгрузной поняжки, еще одну и ровным шагом пошел на подъем.
Когда мы оказались на вершине Двуглавого, покрасневшее солнце уже пряталось за горизонт.
Я сел на край гранитной площадки и, отдыхая, стал смотреть вдаль. Под нами лежали сказочные горы, их красоты не передать словами. Сила впечатлений была так велика, что все, видимое нами с Двуглавого пика, запомнилось на всю жизнь. Этот день стал счастливейшим днем жизни — мы достигли своей цели.
Алексей сидел рядом на сложенном грузе, задумчивый и грустный. У его ног примостился Курсинов. Он снял вконец изорванный поршень и стягивал дыру ремешком, изредка бросал свой взгляд на запад, где, прикрываясь тенью склонившегося к горизонту солнца, виднелись Кинзилюкские гольцы, Фигуристые белки и неприветливое Канское белогорье.
— Ты посмотри, Алеша, через какие пропасти прошли и куда добрались, на самую вершину, — сказал Курсинов, осматривая горы. — Теперь можно и возвращаться, наша совесть чиста, не остались в долгу перед Родиной; а вот уж как он будет отчитываться — не знаю, наверное, думает, что мы не вернемся. Эх, Мошков, Мошков, за что только мы тебя любили…
— Не верю, Тимофей Александрович, чтобы он забыл про нас, — ответил, оторвавшись от дум, Алексей. — Разве он не понимает, за этакое дело ему никогда не рассчитаться.
— Скоро уже месяц как он ушел, доколь же ждать? — отвечал Курсинов.
— Да… теперь не дождаться ни Мошкова, ни хлеба, ни махорки, — сказал Алексей, вставая.
Мы уже смирились с мыслью, что самолетов не будет, не прислушивались к ветру, налетавшему с запада, да и реже старались думать о Мошкове. Слишком загадочным было его поведение, тем более, что все мы знали Мошкова как преданного товарища. Теперь мне и Павлу Назаровичу предстояло изыскать перевал через Агульское белогорье, доступный для лошадей.
Два дня мы бродили по вершине Кинзилюка. Тогда-то мы и обнаружили две больших звериных тропы, идущих на юг с Орзагая и Агула. К ним присоединяется и наша тропа. Таким образом, вершина Кинзилюка является узлом трех больших звериных дорог, идущих туда с запада и с северных склонов Саян, и далее, уже одна, она уходит к вершинам Кизыра.
Вначале мы обследовали Орзагайскую. От ложа долины эта тропа идет по травянистому косогору правого склона. Перевал невысокий и вполне доступный для лошадей. Но мы не пошли через него из-за того, что распадок противоположного склона, куда спускается тропа, идет в восточном направлении, и мы побоялись, что она заведет нас далеко на восток к видневшимся большим гольцам. В северном направлении от Кинзилюка идет Агульская тропа, ею мы и решили воспользоваться. Она проложена зверями по правобережному распадку и, как вообще звериные тропы на Саяне, плавно набирает подъем, удачно обходит препятствия и только у вершины приводит к каменистой гряде, прорезающей небольшое снежное поле. Перевал представляет обычную седловину, с двух сторон зажатую хребтами и украшенную альпийской растительностью. С него мы увидели долину реки Агул и пологие, полузалесенные отроги северных склонов Саяна.
Нам помогли
Пятнадцатого июля товарищи, закончив работу на Двуглавом пике, вернулись в лагерь. Это был последний день, проведенный нами в Кинзилюкской долине.
Мы сидели возле костра, освещавшего стоянку. Между палаток лежали готовые в путь вьюки. Наступила последняя ночь. Я невольно поддался грустному настроению, навеянному на меня этим днем. Направляясь весною в Саяны, мы считали своей главной задачей достигнуть центральной части этих гор, а теперь, когда мы оказались там и увидели перед собою безбрежное море диких и неисследованных хребтов, нас с еще большей силой потянуло вперед, в эти горы. Казалось, что все самое интересное, сильное и новое там, где пик Грандиозный (восточная оконечность Фигуристых белков), где Орзагайские гольцы, словом, там, где мы еще не побывали. К сожалению, мы должны были отказаться от дальнейшего путешествия и попытаться выйти к жилым местам, несмотря на то, что для продолжения работы было самое лучшее время.