Загря крутится под лиственницей, выбирает место и ложится. Долго зализывает набитые до боли подошвы лап. Потом засыпает тревожным сном: видимо, во сне опять продолжает схватку с шатуном.
Я безмерно рад, что добрался до табора, рад и костру и теплу. Павел уже пристраивает к огню котелок с каким-то варевом и чайник.
Пока разогревается завтрак, я рассказываю своему спутнику о ночных приключениях в ельнике.
— Не будь со мной Загри — не знаю, чем бы кончилась встреча с шатуном. Уж и поискал бы ты меня!..
— Жаль, упустили косолапого! К пшенной каше неплохо бы сейчас медвежатинки, — сказал Павел, снимая с огня котелок.
Горячо пригрело солнце. У дальней лиственницы, наблюдая за мною, сидит у костерка Илья. О чем он думает? Какой план зреет в его голове?..
Павел разбавил теплой водой вчерашнюю кашу в чумане, поставил перед Загрей. Тот пробудился, не поднимая головы, покосился сонными глазами на чуман, но есть не стал.
— Летит! — радостно закричал Павел, подняв кверху голову и заслоняя ладонью свет солнца.
На фоне облака четко выкроился силуэт крылатой птицы. Я бросил на огонь охапку сырых веток, и над лесом, как гигантский гриб, поднялся толстый столб дыма.
Павел передает на самолет задание. Машина с гулом проносится над нами, огибает Ямбуй, парит над немым пространством. С борта мы неизменно получаем:
«Видимость отличная, никаких признаков присутствия человека».
Почти час самолет кружился над пустынным пространством, то припадая к топкой низине, то уходя вверх, реял над горами и улетел обратно, не оставив нам никакой надежды.
— Илья! — окликнул я проводника, все еще сидящего у своего огня. — Ты не знаешь, кто делал под Ямбуем медвежьи ловушки и сколько их тут?
Тот неопределенно повел плечами.
— Не знаешь или не хочешь отвечать?
Илья, не поднимая головы, покосился в мою сторону, но рта не раскрыл.
— Да он же издевается! — вскипел Павел. — Чего молчишь?!
— Не горячись, — сказал я тихо. — Обозлится, натворит чего-нибудь и уйдет, потом ищи ветра в поле!
— Тогда зачем же ждать? Проще обезоружить его.
— Нам сейчас не до него. Давай-ка лучше завтракать, собираться и идти искать Елизара. Нельзя медлить.
— А если он сбежит?
— Коли захочет сбежать, он это сделает в любое время.
— Ладно… — соглашается Павел.
— Так вот, слушай. Люди придут завтра. Хорошо бы нам до их прихода обследовать вершину гольца.
— А как же с рацией? Не натворил бы чего? — Павел повел головою в сторону Ильи.
— Закрой на ключ, вот и все.
— Без рации мы тут пропадем!
— Ну и не брать же ее с собою!
Стали готовиться, и тут выяснилось, что у нас кончились лепешки. Пришлось почти на два часа отложить выход. Павел, засучив рукава, занялся тестом, а я прилег отдохнуть. Уснул мгновенно, даже не успев вытащить шишку, попавшую под бок, положить под голову руку…
Этот сон после нервной встряски вернул мне бодрость и силы.
Идем налегке: два ружья, топор, в рюкзаках по паре лепешек, по куску мяса и по плащу на случай, если застанет ночь.
Шагаем через марь. Загря еще не пришел в себя после ночных приключений, а мы снова тащим его с собою. Тайга напоена обилием запахов. В них кобель прекрасно разбирается, а это очень важно. Ведь мы, люди, ощущаем все зримо, запахи же дают нам смутное представление о местности, по которой идем. Тут человек и собака как бы дополняют друг друга: чего не увидит глаз одного, то уловит чутье другого.
Минуем последние ряды кочек, налитых черной, затхлой водой. Всюду неустроенность и бедность природы. Даже щедрая осень бессильна одеть в приличный наряд этот бесплодный клочок земли — марь. Только кое-где по обмежкам багровеют заросли голубики, да разве на мерзлотных буграх увидишь ярко-красную россыпь клюквы или гроздья дозревающей брусники!
За клочковатой марью начинаются стланиковые заросли, опоясывающие подножья Ямбуя. Идем на подъем. Чем выше, тем круче. По склонам серыми потоками стекают россыпи. Сюда к ним выбрались прилипшие к обломкам белые камнеломки, аквилегия Бородина, пытающиеся украсить серую поверхность. Кое-где на влажной почве сиротливо торчат черноголовые осочки.
Никакие ветры не могут вырвать корни этих растений из тесных щелей, и стужи бессильны умертвить их. Природа совершает тут какие-то процессы творчества; возможно, производит отбор более стойких видов, чтобы с их помощью озеленить мрачные курумы. Пока что здесь нет роскоши, все бедно, рождается уродливым: цветы крошечные, без запаха, деревья чахлые, даже небо бесцветное. И все же есть то, что приводит человека в восторг, — это удивительная стойкость растений в борьбе за право существовать.