Из неведомых уголков души поднимается тревожное чувство, растет возмущение разума перед непостижимостью событий.
Не могу отвязаться от мысли проникнуть в тайну исчезновения людей. Пытаюсь найти связь между гильзой от берданы, разбросанными на вершине Ямбуя камнями, котелком и сбежавшим каюром. Предположим, Илья убил Елизара, а отчего погибли Петрик, Евтушенко и два эвенка? Кто так тщательно замаскировал следы преступления? И почему все эти события произошли на Ямбуе? Случайность? Нет. Тогда что же?..
Наверняка причина гибели людей одна и та же, хотя они и погибли в разное время года: Петрик — весною, эвенки — летом, остальные — осенью. Допустим, смерть их поймала в зыбуне. Но ведь весною, да почти и до середины лета зыбуны еще мерзлые. Не могли они все попасть в ловушки — такое предположение невероятно. Видимо, надо начинать расследование с котелка, кто и зачем забросил его на лиственницу?
Ко мне под полог забрался мокрый Загря. Никогда этого с ним не было. Даже зимою в лютые сибирские морозы он не искал убежища в палатке. У него теплая шуба, с густым, как войлок, подшерстком. Обычно в непогоду он зароется в снег, соберется в комок, спрячет нос в лапы, в шерсть. Даже вой пурги до него не доходит.
— Зачем ты пришел? — спрашиваю собаку.
Она пристально смотрит на меня теплым взглядом, вот-вот заговорит. Я подтаскиваю ее ближе к себе. Каким дорогим кажется мне этот серый мокрый комок после ночи в западне, да и Загря, как видно, почувствовал ко мне еще большую привязанность! Это и привело его под полог. Он тряхнул шубой, обдав меня водяной пылью, и улегся рядом.
Я уже засыпал, как подо мною вздрогнула земля и тяжкий, долго не прекращавшийся грохот потряс уснувшую равнину.
Кажется, будто рушатся горы, падают вершины, и мы слышим, как со зловещим рокотом скатываются по крутым откосам глыбы скал, как трясется в испуге земля и воют ущелья, цирки, воздух!
— Камнепад в ущелье! — кричит Павел. — Считай, совсем завалит Елизара!
Видимо, и Павел не спал, терзаемый теми же мыслями, что и я.
На дне ущелья еще долго ворчал обвал, и еще долго слышно было, как скатывались камни.
Наконец-то мы оба с Павлом засыпаем под шум дождя и шелест падающих листьев…
В тишину сочится шепот, все смелее, громче. Как чист и полон этот звук! То дрозд возвещает утро, тот самый дрозд, что вчера, провожая день, пел на закате.
На минуту мною овладевает какая-то детская лень. Лежу, прислушиваясь к пробуждающейся природе; и кажется, ни разу я не ощущал с такой силой ее близость и ее влияние. Она наполняет меня и бунтарством и глубоким спокойствием. И как приятны птичьи голоса, шум реки и шелест осыпающихся листьев!
В мою полудремоту врывается голос Павла:
— Подъем!..
И тут я замечаю сквозь матерчатую стенку полога, что наступил рассвет.
Загря потянулся, громко зевнул; неохота и ему покидать теплое место.
Небо ясное. Ни одной тучи. День обещает быть солнечным.
— Ух, как морозит! Осень вступает в права! — восклицает Павел, разминаясь у огня.
В голубеющей вышине неба — распластанные крылья, медленно парит черный коршун. «Не очень-то радостное предзнаменование», — подумалось мне.
— С чего день будем начинать? — спрашивает Павел за завтраком.
— Надо осмотреть ущелье, заодно и камнепад.
— Вместе пойдем?
— Пойду один. Ты оставайся на таборе, свяжись со штабом, собери оленей и разожги дымокур. Иначе мы растеряем животных. Что скажет тогда нам Долбачи, да и не на чем будет выбираться из этого проклятого места. Потом к часу дня выйдешь на Ямбуй. Я постараюсь быть там.
— А дальше что?
— Дальше… Обследуем вчерашнюю тропку, где нашли котелок. Больше ничего не успеем сделать.
— Вы идите налегке, продукты я принесу.
— Нет, уж избавь от опеки — возьму сам. Знаешь эвенкийскую поговорку: мясо в котомке не тяжесть. Налей-ка еще чайку, да покрепче, и я буду собираться.
По марям, редея, ползет серый туман, сглаживая волнистую поверхность нагорья, и стелется, нависая над шумливой Рекандой. Склоны Ямбуя угрюмо чернеют в робких лучах только что поднявшегося солнца.
Настроение у Загри хорошее — он рвется вперед. Это подбадривает и меня.
Пересекаем с ним замшелое болото. Чуть заметная звериная стежка, обходя топь, уводит нас в чащу и пропадает у высокой морены. Взбираемся на нее. Дальше глубокий каньон урезает Ямбуй с юга. Скалы нависают над ним почти отвесно. Шагаем по его каменистому дну.
Сюда не проникают живительные лучи солнца. До скал не доходят теплые ветерки, не обжигают их и снежные бураны. На крутых стенах гранита и в расщелинах лежат вечные тени и затхлая, никогда не продуваемая сырость. Но меня не это поражает. Нет! Я вижу на выступах древних скал прилепившиеся пучки зелени, в трещинах и между обломков крошечные ивки, папоротники, осочки; вся эта живая растительность — поэма борьбы, торжества жизни.