Говорил, понятное дело, больше Федосеев, мы с Монастыревым слушали. И было что послушать! Казалось бы, все самое интересное, что с ним случалось в жизни, Федосеев уже рассказал. Рассказал в своих великолепных книгах. Но сколько еще оставалось, как мы теперь узнали, нерассказанного, не положенного на бумагу! Мне не раз приходило на ум известное сравнение художественного произведения с айсбергом. Бывает, что над водой видна одна его треть, а то и одна четверть. Из того, что знает писатель о том или другом предмете, когда берется о нем писать, на бумагу ложится тоже лишь одна треть, а может, и всего одна четверть его знаний. Но, как нижняя, подводная часть айсберга придает ему нужную устойчивость, точно так же три четверти не пошедшего в дело, вроде бы пропавшего втуне жизненного материала придают книге особый вес, сообщают ей ту глубину и художественную убедительность, которая присутствует не только в строках, но и между строк и которая не проходит мимо читательского глаза, не проходит мимо читательского сердца…
Ну а кроме того, что мы каждый день словно бы листали вместе с Федосеевым увлекательную книгу его жизни и становились если не участниками, то «очевидцами» всевозможных приключений и злоключений, — мы еще с каждым днем все больше и больше узнавали его как человека. Встречаясь с кем-то из своих знакомых на собраниях и заседаниях, пусть даже в застолье, за десять лет узнаешь его меньше, чем за десять дней, если проживешь эти дни с ним бок о бок, если будешь и есть с ним из одной общей чашки, и спать на общих нарах, если каждый день и вставать с ним будешь в один и тот же час, и весь день останешься неразлучным. Да вдобавок ко всему жить будешь вот на такой пустынной косе, где нет ни кино, ни книг, ни газет…
Чем ближе я узнавал Федосеева, тем ближе он мне становился. Во всем его поведении, в каждом его слове и поступке сквозила удивительная естественность и какая-то постоянная, что ли, расположенность к людям. Что бы он ни делал, чем бы ни был занят, он всегда помнил о тех, кто с ним рядом, и всегда всем сердцем хотел, чтобы им было хорошо. И не только хотел — делал все возможное. Он и сам только тогда испытывал полную радость, когда все кругом радовались.
От частого употребления изрядно потускнело прекрасное слово «человечность». Но если иметь в виду всю прелесть и глубину его первоначального смысла, то это слово как нельзя лучше могло бы характеризовать Григория Анисимовича Федосеева, его жизненное поведение. Не берусь судить, с молоком матери впитал он это святое чувство человеколюбия или познал в тяжелейших, полных опасностей таежных экспедициях с такими верными товарищами, как Улукиткан, но оно было сущностью его цельной, мужественной натуры.
Этим же прекрасным чувством, как солнечным лучом, пронизаны, просвечены и все его книги.
Есть книги, которые у одних читателей пользуются большим интересом, у других — меньшим. Есть книги, весьма популярные у молодежи и мало читаемые людьми пожилого возраста; одни книги привлекают читателей поэтическим описанием природы, другие — тонким психологизмом в обрисовке человеческих характеров.
Книги отважного первопроходца и замечательного писателя Григория Федосеева с захватывающим интересом читаются людьми любых литературных пристрастий и любого возраста. В его книгах счастливо сочетается красочное описание природы и глубокое проникновение в характеры героев, утверждение благородных идеалов человеческой дружбы и высокое литературное мастерство. Книги Григория Федосеева воспевают красоту и силу человеческого духа. Они учат мужеству.
«Смерть меня подождет», — говорил неизменный спутник Федосеева по таежным походам и любимый герой его книг Улукиткан. Смерть действительно долго «ждала» старика: она подстерегла его лишь на девяносто первом году.
Федосееву не пришлось быть на похоронах своего престарелого друга. Он приехал в эвенкийский поселок Бомнак, где на берегу Зеи нашел свое последнее пристанище Улукиткан, лишь через год после его трагической гибели. Приехал, чтобы не только отдать дань любви и глубокого уважения своему другу и учителю, но и увековечить его память. На могиле Улукиткана Григорий Анисимович собственноручно, с помощью родных и близких покойного, соорудил железобетонный четырехгранный тур, какие ставят геодезисты на горных пиках. На вложенных в основание памятника чугунных плитах были отлиты надписи:
«С тобой, Улукиткан, геодезисты и топографы штурмовали последние белые пятна на карте нашей Родины».