О том, что существует тело поэзии, знали всегда, но что именно считать телом стиха, думали самое разное. Ритм, созвучия, мыслимые видимости, бесплотные идеи, ощутимые чувства. Сейчас мы склонны усматривать его в слитном движении всех частей — как ощущаемых, так и постигаемых одним лишь умом. Такое, однако, дано немногим, и описание подобного учения будет неизбежно хромать. Впрочем, лучше живое немногое, чем окоченевшее от смерти всё. Лучше пройти краем пропасти, едва лишь кинув взор в ее манящую глубину, нежели в миг паденья узреть всю безмерную бездну лишь затем, чтобы миг спустя поглотило ее забвение погибели. Не стану бросаться в бездну: не буду разглядывать это сочинение с множества больших, глубоких и сложных точек, а разрешу себе изобразить его как собрание одних лишь рифм.
Первая из них: Вера и Разум. Всё целое состоит из этой одной-единственной идеологической рифмы. Заглавие поэмы изображено тремя рифмами: поэма — Фома — рифма. По виду строения «Фома» представляет собой рифму к готическому Храму Рассудка. Собор этот неоконченный, неосвященный: на месте, где должен стоять алтарь, распевают ночные светские мысли (глава «Сомнения»). Три вступления — портал, две легенды — две башни, как рифмы, немного разнящиеся, далее — катрен картин «Нравы», затем глава «Юность Альберта» и рифма к ней — «С Фомой», две Альбертовы речи в главе Пятой и латинская проповедь о капусте — ведь всё это рифмы, то ли к друг другу, то ли к чему-нибудь еще. Многие картины служат рифмами витражей, прекрасная большая картина «Раймунд Лоллий» начертана изнутри над самым входом, а Архангел из главы Третьей вещает там прямо с потолка.
Спускаясь ниже к обыденному, задержимся на некоторых колониях рифм. В картине «Верблюд» (ст. 1295 сл.) имеется такая колония: стеклянной — протяжный — продажный — многоэтажной — влажных — алмазных, но этим дело не ограничивается, так как в начале 1310-ой строки имеется еще одна зеркальная рифма к слову стеклянной. Другой пример — круг рифм к слову наружность (Вступление «К веку»), который завершается словом окружность и еще раз наружность, выделывая полный оборот, в точности вопреки тому, на чем настаивает умственный текст Вступления. Плетеный ремень рифм обнаруживаем в ст. 136–143: талант — инфант — гувернант — дубина, и к ним смысловые рифмы: пень — бревно — плаха — (дубина) — любила, которые продлеваются дураком и олухом в ст. 144–145. В ст. 160–161 рифма: два соседа, из которых трубач созвучен дарованью, а чуть ниже хрупкое орудие врача поет в набитой руке флейтиста.
Попробуем перечислить рифмы из простенького четверостишия:
но ликовал — он поливал, Альберт — твердь, когда — покуда, горох — засох, горох — горох, вился — возле, жерди — твердь, жерди — жерди, не — он — не, поливал — поливала, но ликовал — не поливала, а также смысловые: зеленой — горох, струйкой — вился, струйкой — поливал, и это еще не всё, ибо виение гороха вдоль жерди вверх есть зримая пластическая рифма к струению на него с тверди вниз, причем с содержательной стороны здесь налицо рифмоидное соответствие описанию неполного ума главного персонажа Первой главы в ее предыдущих и последующих отрывках.
Пример невидимой рифмы — в ст. 636:
«Друг бедных» здесь отнюдь не Альберт (тогда «бедным» оказался бы кот, нечистая сила), а левая рука ученого, представляющая рифму к орудующей в очаге стихий его деснице, которая, согласно евангельскому реченью о раздаче милостыни, «не ведает, что творит левая», а та — обнимает кота.
Вот эти-то тайные, невидимые рифмы — они-то как раз самые глубокие, умные и тонкие. Говорить о них поэтому здесь более не имеет смысла.
Прощай, читатель.