Сочувственное течение мысли его
внезапно было прервано появленьем
вестника, который было вначале не сказал ничего,
выжидая удачной минуты, чтобы вставить лишнее словечко,
но под конец побуждаем высоким веленьем,
принес ему весть, произнес ему весть —
такую весть, что ни встать, ни сесть.
От вести той ни склониться, ни пасть, ни взмыть-воспарить,
40_ ни лечь пресмыкаться от такого известия — вот это новость! —
вестник разинул пасть и сказал примерно нижеследующее:
— О Кесарь, О Август, О Аврелий-Антонин, Император, О!
В Остии только что бросил якорь корабль из Африки.
Не буду называть всего, чего на борту у него,
укажу лишь на немногое, достойное изумленного упоминания.
Этот прекрасный корабль, стоящий у входа в гавань столицы,
населяют редкие звери и удивительные птицы:
симурги, сирины, аргусы, фениксы и тавасы с хвостами,
усыпанными голубыми очами,
50_ лысые акилеонты с клювом зубастым и острым,
ибисы с искривленным носом, развратным и милым —
которые таким образом знают о себе всю правду —
и пышные как пена струфокамилы.
Грифоны, марабуты, птицы, понимающие язык нубийцев,
с виду невзрачные, но наделенные разумом перипатетика,
а также некоторые другие говорящие птицы, бродячие птицы,
вонючие птахи и даже благоуханные пернатые —
те, которые кормят нектаром своих престарелых родителей —
все они наполняют собою этот корабль, все они каркают,
грают, галдят,
60_ восседают рея на мачтах, часто пятная и снасти, и скатанный парус.
Над вороньим гнездом того корабля
висит Зодиак, ввысь хвосты окрыленные для,
как серебряный блик утонувшей монеты
сверкает над ним Афродита планеты
Венеры — она словно светоч звездой
синевы озаряет утром вечер седой.
А на палубе вдоль бортов
бродят стада рогатых ослов,
единорогов одинокие группы —
70_ даже с берега видны их гривы и крупы —
ихневмоны кружат промежду ног у камелопардов
и дромадеров, которых мохнатые лишь одни горбы
выдают их бактрийское происхождение.
Какая прекрасная мирная картина!
Император благосклонно выслушал вестника
и молвил ему снисходительно: — Продолжай. Тот продолжал.
— Не скрою от тебя, о Первый из Римских Граждан, что трюм суденышка доверху набит чудовищами, плодами вымысла, сущими монстрами,
страшно даже заглянуть в его темные недра.
Так страшно хотя бы подумать об этом, что боязно даже
вымолвить,
80_ поэтому я еще скажу пару слов об имеющихся человекообразных,
и лишь затем мы последуем в нижние помещения.
Итак, из лесных людей назову рыжих хвостатых и рукохвостых,
далее — бесхвостых четвероруких собакоголовых
и пурпурноалых мозолезадых…
— Довольно! — прервал его Каракалла, — нам давно пора в трюм.
— О Каракалла! — воскликнул вестник,
— Ты сам не знаешь, куда стремится твой дух отважный!
— Хватит! — напомнил ему верховный правитель, — веди меня вниз!
— Если таково твое желанье, мне остается только повиноваться, —
возразил вестник, — однако, я весь трепещу, Государь,
90_ чуть только лишь вспомню эту кошмарную тварь.
— Какая тварь? — спросил Каракалла.
— Гиппотигрида. Она называется Гиппотигридой,
— застенчиво промямлил посланец.
— Гиппотигридой? — переспросил Император.
— Гиппотигридой… — прошептал тот.
— Так значит Гиппотигридой? — прохрипел Кесарь,
дрожа от еле сдерживаемого гнева.
— Да, именно так ее и зовут, — раздался робкий ответ,
которого уже никто никогда не услышал.
Над Римом трубят золотые трубы,
бубнят бубны под звон тимпана,
100_ гремят барабаны, колокола кивают в кимвалы,
всхлипывают флейты, лают балалайки
прямо в хрипящие рты органов и контрабасы
дрожат, дрожат.