1923
«Вскипает в полдень молоко небес…»*
Вскипает в полдень молоко небес,
Сползает пенка облачная, ежась.
Готов обед мечтательных повес.
Как римляне, они вкушают лежа.
Как хорошо у окружных дорог
Дремать, задравши голову и ноги.
Как вкусен непитательный пирог
Далеких крыш и черный хлеб дороги.
Как невесомо сердце бедняка,
Его вздымает незаметный воздух,
До странного доводит столбняка
Богатыми неоцененный отдых.
Коль нет своей, чужая жизнь мила,
Как ревность, зависть родственна любови.
Еще сочится на бревне смола –
От мертвеца же не исторгнешь крови.
Так беззаботно размышляю я,
Разнежившись в божественной молочной.
Как жаль, что в мать, а не в горшок цветочный
Сошел я жить. Но прихоть в том Твоя.
«Я Шиллера читать задумал перед сном…»*
В. К.
Я Шиллера читать задумал перед сном.
Но ночь прошла; я не успел раздеться.
Всё та же ты на языке ином,
Трагедия в садах Аранжуэца.
Хоть Карлосу за столиком пустым
Уж не дождаться королевы детства
И, перейдя за Сенские мосты,
Он не увидит лошадей для бегства.
Хоть безразличнее к сыновьим слезам
Отец наш, чем король Филипп Второй.
Хоть мы казненному завидуем порой:
Вставая в саване и с обостренным носом.
Чтоб вновь, едва успев переодеться,
В кофейне, разукрашенной стеклом,
Играть на скудном языке родном
Трагедию в садах Аранжуэца.
Орлы*
Я помню лаковые крылья экипажа,
Молчание и ложь. Лети, закат, лети.
Так Христофор Колумб скрывал от экипажа
Величину пройденного пути.
Была кривая кучера спина
Окружена оранжевою славой.
Вилась под твердой шляпой седина,
А сзади мы, как бы орел двуглавый.
Смотрю, глаза от солнца увернув;
Оно в них все ж еще летает, множась.
Напудренный и равнодушный клюв
Грозит прохожим, что моргают, ежась.
Ты мне грозила восемнадцать дней,
На девятнадцатый смягчилась и поблекла.
Закат оставил, наигравшись, стекла,
И стало вдруг заметно холодней.
Осенний дым взошел над экипажем,
Где наше счастье медлило сойти,
Но капитан скрывал от экипажа
Величину пройденного пути.
1923
«Твоя душа, как здание сената…»*
О. К.
Твоя душа, как здание сената,
Нас устрашает с возвышенья, но
Для веселящегося мецената
Оно забавно и едва важно.
Над входом лань, над входом страшный лев,
Но нам известно: под зверинцем этим
Печаль и слабость поздних королев.
Мы льву улыбкою едва ответим.
Как теплый дождь паду на вымпел Твой,
И он намокнет и в тоске поникнет,
И угрожающе напрасно крикнет
Мне у ворот солдат сторожевой.
Твоя душа, как здание сената,
Нас устрашает с возвышенья, ах!
Для веселящегося мецената
Оно еще прекрасней в ста шагах.
Двоецарствие*
Юрию Рогале-Левицкому
Сабля смерти свистит во мгле,
Рубит головы наши и души,
Рубит пар на зеркальном стекле,
Наше прошлое и наше грядущее.
И едят копошащийся мозг
Воробьи озорных сновидений.
И от солнечного привидения
Он стекает на землю, как воск.
Кровью черной и кровью белой
Истекает ущербный сосуд.
И на двух катафалках везут
Половины неравные тела.
И, на кладбищах двух погребен,
Ухожу я под землю и в небо,
И свершают две разные требы
Две богини, в кого я влюблен.
1924
«Утром город труба разбудила…»*
Утром город труба разбудила,
Полилась на замерзший лиман,
Кавалерия уходила
В разлетающийся туман.
Собирался за всадником всадник,
И здоровались на холоду,
Выбегали бабы в палисадник,
Поправляя платки на ходу.
Проезжали обозы по городу,
Догоняя зарядные ящики,
И невольно смеялись в бороду
Коммерсанты и их приказчики.
Утром город труба разбудила,
Полилась на замерзший лиман.
Кавалерия уходила
В разлетающийся туман.