1923–1924
«Разбухает печалью душа…»*
Разбухает печалью душа,
Как дубовая пробка в бочонке.
Молоток иль эфес бердыша
Здесь подстать, а не зонтик девчонки.
Черный сок покрепчает от лет,
Для болезного сердца отрава.
Опьянеет и выронит славу
В малом цирке неловкий атлет.
В малом цирке, где лошади белые
По арене пригоже кружат
И где смотрят поэты, дрожа,
То, что люди бестрепетно делают.
Где под куполом лампы, и тросы,
И качели для храбрецов,
Где сидим мы, как дети матросов,
Провожающие отцов.
Волшебный фонарь*
Колечки дней пускает злой курильщик,
Свисает дым бессильно с потолка:
Он может быть кутила, иль могильщик,
Или солдат заезжего полка.
Искусство безрассудное пленяет
Мой ленный ум, и я давай курить,
Но вдруг он в воздухе густом линяет,
И ан на кресле трубка лишь горит.
Плывет, плывет табачная страна
Под солнцем небольшого абажура.
Я счастлив без конца по временам,
По временам, кряхтя, себя пожурю.
Приятно строить дымовую твердь.
Бесславное завоеванье это.
Весна плывет, весна сползает в лето,
Жизнь пятится неосторожно в смерть.
«Я так привык не замечать опасность…»*
А. Присмановой
Я так привык не замечать опасность.
Со всяческим смирением смотрю:
Сгорбилась ты, дела приведши в ясность.
Сгорбилась ты, похожая на труп.
Мы вместе ждем пришествия судьбы.
Вот дверь стучит: она идет по лестнице.
Мы вместе ждем. Быть может, час ходьбы,
Быть может, месяц. Сердцу месяц лестней.
Но, ох, стучат! Мы смотрим друг на друга.
Молчание… Но, ох, стучат опять.
Быть может, от ужасного досуга
Не сможем дверь отверзть, отнять от полу пят.
Но ты встаешь. И – шасть – идешь, не к двери –
К окну, в окно, над крышами кружа…
И я, едва освобожденью веря,
Берусь за ключ, действительно дрожа.
«Неудача за неудачами…»*
Неудача за неудачами.
В сентябре, непогоде чета,
Мы идем под забытыми дачами,
Где сидит на верандах тщета.
Искривленные веники веток
Подметают пустырь небес.
Смерть сквозь солнце зовет однолеток
И качает блестящий лес.
Друг природы, больной соглядатай,
Сердце сковано хладной неволей
Там, где голых деревьев солдаты
Рассыпаются цепью по полю.
Но к чему этих сосен фаланга?
В тишине Ты смеешься светло,
Как предатель, пришедшая с фланга
На судьбы моей Ватерлоо.
«Китайский зонт над золоченой рамой…»*
Китайский зонт над золоченой рамой,
Где зеркало тускнеет день за днем,
Нас покрывает. Так сидим с утра мы
До вечера – и потом с огнем.
В провал двора спускается сочельник,
Шурша о стекла синей бородой.
Без зова март приходит, как отшельник,
За негой – кот, собака – за едой.
И Вы пришли, как инвалид музейный
За запоздалым зрителем, сердясь.
Ложились лужи беззаботно в грязь,
Пузырились, как фартук бумазейный.
И вдоль пожарных лестниц на чердак
Белье летит, махая рукавами.
Вы всё журите, я молчу, простак,
И зонтик счастья приоткрыт над нами.
Оно*
Спокойный сон – неверие мое,
Непротивленье счастию дремоты,
В сем ваше обнаженье самое,
Поэзии блистательные моты.
Необорима ласковая порча:
Она свербит, она молчит и ждет,
Она вина картофельного горче
И слаще, чем нерукотворный мед.
Приятно лжет обакула любви
И счастья лал, что мягко греет очи,
И дальних путешествий паровик,
Заслышав коий, ты забыл о прочем.
Приятно пишет Александр Гингер,
Достоин лучше, чем теперь, времен,
И Кемецкий, нежнейший миннезингер,
И Божнев божий с неба обронен.
Но жизнь друзей от нас навеки скрыта,
Как дальних звезд столь равнодушный свет.
Они, быть может, временем убиты,
И то, что зрю, того давно уж нет.
Всё нарастает неживая леность,
На веки сыпля золотой песок.
Уж стерлась берегов определенность,
Корабль в водах полуночи высок.