Бежит медведь: я вижу из окна.
Идет контрабандист: я примечаю.
Постреливаю я по ним, скучая.
Одним что меньше? Пропасть их одна!
Они несут с усилием кули.
Медведи ищут сладкие ульи.
Влачат свои табаки, как надежды.
Пред медом, что пред модой, щурят вежды.
Так чрез границу под моим окном
Товары никотинные клубятся.
А им навстречу храбрые ребятца
Несут молитвы, вздохи прут равно.
И я, нескучной отдаваясь лени,
Торговли незаконной сей не враг,
Промеж страной гористою добра
И зла страной, гористою не мене.
1925
Подражание Жуковскому*
Обнаженная дева приходит и тонет,
Невозможное древо вздыхает в хитоне.
Он сошел в голубую долину стакана,
Огнедышащий поезд, под ледник – и канул.
Синий мир водяной неопасно ползет,
Тихий вол ледяной удила не грызет.
Безвозмездно летает опаснейший сон –
Восхищен, фиолетов и сладостен он.
Подходи, приходи, неестественный враг,
Безвозвратный и сонный товарищ мой рак.
Раздавайся, далекий, но явственный шум,
Под который, нежнейший медведь, я пляшу.
Отступает поспешно большая стена,
И, подобно змее, уползает она.
Но сей мир всё ж как палец в огромном кольце
Иль как круглая шляпа на подлеце.
Иль как дева, что медленно входит и тонет,
Там, где дерево горько вздыхает в хитоне.
Зеленый ужас*
На город пал зеленых листьев снег,
И летняя метель ползет, как пламя.
Смотри, мы гибель видели во сне –
Всего вчера, и вот она над нами.
На лед асфальта, твердый навсегда,
Ложится день, невыразимо счастлив,
И медленно, как долгие года,
Проходят дни, солдаты синей власти.
Днесь наступила жаркая весна
На сердце мне до нестерпимой боли,
А я лежал, водою полон сна,
Как хладный труп, – раздавлен я, я болен.
Смотри, сияет кровообращенье
Меж облаков, по венам голубым,
И я вхожу в высокое общенье
С небесной жизнью, легкою, как дым.
Но мир в жару, учащен пульс мгновенный,
И все часы болезненно спешат.
Мы сели только что в трамвай без направленья,
И вот уже конец, застава, ад.
Шипит апрельской флоры наваждение,
И пена бьет из горлышка стволов.
Весь мир раскрыт в весеннем нетерпении,
Как алые уста нагих цветов.
И каждый камень шевелится глухо,
На мостовой, как головы толпы,
И каждый лист полураскрыт, как ухо,
Чтоб взять последний наш словесный пыл.
Темнеет день, весна кипит в закате,
И музыкой больной зевает сад.
Там женщина на розовом плакате,
Смеясь, рукой указывает ад.
Восходит ночь, зеленый ужас счастья
Разлит во всем, и лунный ад кипит.
И мы уже, у музыки во власти,
У грязного фонтана просим пить.
Сентиментальная демонология*
Михаилу Ларионову
Снижался день, он бесконечно чах,
И перст дождя вертел прозрачный глобус.
Бог звал меня, но я не отвечал.
Стеснялись мы и проклинали робость.
Раскланялись. Расстались. А раз так,
Я в клуб иду: чертей ищи, где карты.
Нашел, знакомлюсь чопорно, простак,
А он в ответ: «Я знаю вас от парты.
Вы помните, когда в холодный день
Ходили вы за городом на лыжах,
Рассказывал какую дребедень
Я, гувернер курчавый из Парижа.
Когда ж в трамвай садились вы во сне,
Прижав к груди тетрадь без промокашки,
Кондуктор, я не требовал билет,
Злорадствуя под синею фуражкой.
Когда же в парке, с девою один,
Молчали вы и медленно краснели,
Садился рядом щуплый господин
В застегнутой чиновничьей шинели.
Иль в мертвый час, когда ни пьян, ни трезв,
Сквозь холод утра едет полуночник,
К вам с грохотом летел наперерез
С невозмутимым седоком извозчик.
Иль в бесконечной улице, где стук
Шагов барахтался на вилке лунной,
Я шел навстречу тихо, как в лесу,
И рядом шел, и шел кругом бесшумно.
И в миг, когда катящийся вагон
Вдруг ускорял перед лицом движенье,
С любимой рядом сквозь стекло окон
Лицо без всякого глядело выраженья.
Лицом к лицу и вновь к лицу лицом,
До самой смерти и до смерти самой,
Подлец встречается повсюду с подлецом,
В халат одетым, или даже дамой.