И, как светлую и прекрасную розу,
Мы закуриваем папиросу.
Искусство пить кофе*
Моисею Блюменкранцу
Знаменитая жизнь выпадает и тает
В несомненном забвенье своих и чужих.
Представление: шпагу за шпагой глотает
Человек, и смотрите, он все-таки жив.
Вот поднялся и пьет замечательный кофе,
Вот подпрыгнул и, мертвенький, важно молчит.
Вот лежит под землей, как весенний картофель,
Вот на масле любовном он мягко шипит.
Восторгается облаком глаз на открытке,
Где большой пароход бестолково дымит.
Уменьшаюсь и прыгаю в воду – я прыткий.
Подымаюсь по трапу. Капитан, вот и мы.
Мы обедаем в качку в огромных столовых.
Мы танцуем, мы любим, мы тонем, как все.
Из открытки в кафе возвращаемся снова;
С нас стекает вода, нас ругает сосед.
Но опять приключенье: идите, иди.
Нам кивает сквозь дверь разодетая дама.
Мы встаем и уходим. Но снится другим:
Мы к трюмо подошли и шагнули чрез раму.
Мы идем по зеленым двойным коридорам.
Под прямыми углами, как в шахтах, как в трюмах.
А в стекле ходят круглые рыбы, как воры.
В синем льду мертвецы неподвижны – мне дурно.
Надо мною киваешь ты веером черным,
Разноцветным атласным своим плавником.
Подымаюсь на локте; прозрачно, просторно.
Вот разбитый корабль лег на гравий ничком.
Я плыву: между пальцев моих перепонки.
Я скольжу – настоящий морской человек.
Я сквозь пушечный люк проплываю в потемках.
Между палуб сигаю, искусный пловец.
Блещет злато, ну прямо твоя чешуя.
Ан скелет еще держит проржавую саблю.
Но прощайте! Вон спрут! Не смущаясь ни капли,
Юркнул я через люк, через кубрик – ca y est.
Но огромные сети струятся во мгле.
Я попал! Я пропал! Нас стесняют! Нас тащат!
Вот мы падаем в лодку, мы вновь на земле,
Оглушенные воздухом, замертво пляшем.
И дивятся кругом на чудесный улов
В малом озере дум. Но на что чудеса нам?
Глянь: на мрамор запачканных малых столов
Опускается к нам теплый кофе с круассаном.
И куда же нас, чёрт, из кафе понесло?
Жарко в нем, как в аду, как на небе, светло.
Жюлю Лафоргу*
С моноклем, с бахромою на штанах,
С пороком сердца и с порочным сердцем,
Иду, ехидно радуясь: луна
Оставлена Лафоргом мне в наследство.
Послушай, нотра дама де ла луна!
Любительница кошек и поэтов,
Послушай, толстая и белая фортуна,
Что сыплет серебро фальшивое без счета.
Вниманье! тыквенная голова,
Ко мне! ко мне! пузатая невеста.
Бегут, как кошки, по трубе слова;
Они, как кошки, не находят места.
И я ползу по желобу, мяуча.
Спят крыши, как чешуйчатые карпы,
И важно ходит, завернувшись в тучу,
Хвостатый чёрт, как циркуль вдоль по карте.
Лунатики уверенно гуляют.
Сидят степенно домовые в баках.
Крылатые собаки тихо лают.
Мы мягко улетаем на собаках.
Блестит внизу молочная земля,
И ясно виден искрометный поезд.
Разводом рек украшены поля,
А вот и море, в нем воды по пояс.
Но вот собаки забирают высоту,
Хвост задирая, как аэропланы,
И мы летим на спутницу, на ту,
Что нашей жизни размывает планы.
Белеет снежный неподвижный нос,
И глазы под зубчатыми тенями.
Нас радость потрясает, как понос:
Снижаемся с потухшими огнями.
На ярком солнце ко чему огни.
И ан летят, и ан ползут, и шепчут
Стрекозы-люди, бабочки они,
Легки, как слезы, и цветка не крепче.
И шасть жужжать, и шасть хрустеть, пищать,
Целуются, кусаются; ну ад!
И с ними вместе, не давая тени,
Зубастые к нам тянутся растенья.
Как жабы, скачут толстые грибы,
Трясясь, встают морковки на дыбы.
Свистит трава, как розовые змеи,
А кошки… описать их не сумею.
Мы пойманы, мы плачем, мы молчим,
Но вдруг с ужасной скоростью темнеет.
Вот дождь и хлад, а вот и снега дым,
А вот и воздух уж летать не смеет.
Пропала надоедливая рать,
А мы – мы вытянулись умирать.
Привстали души, синий морг над нами.
Стоят собаки в ряд со стременами.
И вот летим мы, сонные, домой.
К тебе, читатель непонятный мой.
И слышим, как на утренней земле
Мильон будильников трещат во мгле.