Слегка поет гармоника дверей,
В их лопастях запуталось веселье,
И белый зверь – бычок на новоселье –
Луна, мыча, гуляет на дворе.
Непрошеные мысли-новобранцы
Толпятся посреди казармы лет.
Я вижу жалкого ученика при ранце,
На нем расселся, как жокей, скелет.
Болтает колокольня над столицей
Развязным и тяжелым языком.
Из подворотни вечер бледнолицый
Грозит городовому кулаком.
Извозчики, похожие на фавнов,
Поют, махая маленьким кнутом.
А жизнь твоя – чужая и подавно –
Цветет тяжелым снеговым цветком.
Пускай в дыму закроет пасть до срока
Литературный допотопный ад!
Супруга Лота, не гляди назад,
Не смей трещать, певучая сорока.
2
Как лязгает на холоде зубами
Огромный лакированный мотор!
А в нем, едва переводя губами,
Богач жует надушенный платок.
Шагают храбро лысые скелеты,
На них висят, как раки, ордена.
А в небе белом белизной жилета
Стоят часы – пузатая луна.
Блестит театр золотом сусальным,
Ревут актеры, тыча к потолку,
А в воздухе, как кобель колоссальный,
Оркестр лает на кота-толпу.
И всё клубится ядовитым дымом,
И всё течет, как страшные духи,
И лишь во мгле, толсты и невредимы,
Орут в больших цилиндрах петухи.
Сжимаются, как челюсти, подъезды,
И ширятся дома, как животы,
И к каждому развязно по приезду
Подходит смерть и говорит на ты.
О нет, не надо, закатись, умри,
Отравленная молодость, на даче!
Туши, приятель, елки, фонари,
Лови коньки, уничтожай задачи.
О, разорвите памяти билет
На представленье акробатки в цирке,
Которую песок, глухой атлет,
Сломал в руках, как вазочку иль циркуль.
Ангелы ада*
Алексею Арапову
Мне всё равно, я вам скажу, я счастлив.
Вздыхает ветер надо мной, подлец,
И солнце, безо всякого участья,
Обильно поливает светом лес.
Киты играют с кораблями в прятки,
А в глубине таится змей морской.
Трамваи на гору взлетают без оглядки.
И дверь стучит, как мертвецы доской.
А дни идут, как бубны арестантов,
Туда, где кладбище трефовое лежит,
Сидят цари, как толстые педанты,
Валеты держат палки и ножи.
А дамы – как красивы эти дамы!
Одна – с платком, соседняя – с цветком,
А третья – с яблоком, протянутым Адаму,
Застрявшим в глотке – нашим кадыком.
Они, шурша, приходят в дом колоды.
Они кивают с веера в руке.
Они приносят роковые моды –
Обман и яд в оранжевом чулке.
Шумят билетов шелковые юбки,
И золото звенит, как поцелуй.
Во мгле горят сигары, очи, трубки.
Вдруг выстрел! – как танцмейстер на балу.
Стул опрокинут. Черви уползают,
Преступник схвачен в ореоле пик,
А банкомет под лампой продолжает
Сдавать на мир зеленый цвет и пыль.
1926
Морской змей*
По улице скелеты молодые
Идут в непромокаемом пальто,
На них надеты башмаки кривые:
То богачи; иные – без порток.
А пред театром, где гербы, гербы,
Шкелет Шекспира продает билеты.
Подкатывают гладкие гробы,
На них валят белесые жилеты.
Скелеты лошадей бегут на скачках,
На них скелетыши жокеев чуть сидят.
Скелеты кораблей уходят в скачку.
Скелеты туч влачатся к нам назад.
На черепами выложенном треке
Идут солдаты, щелкая костьми.
Костями рыб запруженные реки
Остановились, не дождясь зимы.
А франты – бант, закрученный хитро,
Перчатки витиеватые – и вдруг
Зрю: в рукаве моем белесый крюк!
Ан села шляпа на нос, как ведро.
Болтаются ботинки на костяшках.
В рубашку ветер шасть навеселе.
Летит монокля на землю стекляшка.
Я к зеркалу бросаюсь: я – скелет!
Стою, не понимая; но снимает
Пред мною шляпу восковой мертвец.
И прах танцовщицы развязно обнимает
Меня за шею, как борца борец.
Мы входим в мавзолей автомобиля,
Где факельщик в цилиндре за рулем,
И мы летим средь красной снежной пыли,
Как карточная дама с королем.
Вот мюзик-холл… Неистовствуют дамы!
Взлетают юбок веера в дыму.
Разносят яства бесы с бородами,
Где яд подлит, подсыпан ко всему.