Охо! оркестр! закажите танец!
Мы водкою наполним контрабас.
Но лук смычка перетянул испанец,
Звук соскочил и в грудь его – бабац!
И вдруг из развороченной манишки
Полезли мухи, раки и коты,
Ослы, чиновники в зеленых шишках
И легионы адской мелкоты.
Скелеты музыкантов – на карачки,
И, инструменты захватив, обвив,
Забили духи в сумасшедшей качке,
Завыли, как слоны, как сны, как львы.
Скакали ноты по тарелкам в зале,
Гостей таская за усы, носы.
На люстру к нам, карабкаясь, влезали
И прыгали с нее на тех, кто сыт,
Запутывались в волосах у женщин,
В карманы залезали у мужчин.
Стреляли сами револьверы в френчах,
И сабли вылетали без причин.
Мажорные клопы кусали ноги.
Сороконожки нам влезали в рот.
Минорные хватали осьминоги
Нас за лицо, за пах и за живот.
Был полон воздух муравьями звуков.
От них нам было душно и темно.
Нас ударяли розовые руки
Котами и окороками нот.
И только те, что дети Марафона,
Как я, махая в воздухе пятой,
Старались выплыть из воды симфоний,
Покинуть музыкальный кипяток.
Но скрипки, как акулы, нас кусали.
Толкались контрабасы, как киты.
Нас били трубы – медные щиты.
Кларнеты в спину на лету вонзались.
Но всё ж последним мускульным броском
Мы взяли финиш воздуха над морем,
Где дружеским холодным голоском
Дохнул нам ветер, не желая спорить.
И мы, за голый камень уцепясь,
Смотрели сумасшедшими глазами,
Как волны дикий исполняли пляс
Под желтыми пустыми небесами
И как, блестя над корчами воды,
Вдруг вылетала женщина иль рыба
И вновь валились в длинные ряды
Колец змеи, бушующей игриво.
1925
Звездный ад*
Чу! Подражая соловью, поет
Безумная звезда над садом сонным.
Из дирижабля ангелы на лед
Сойдя, молчат с улыбкой благосклонной.
В тропическую ночь над кораблем
Она огнем зеленым загорелась.
И побледнел стоящий за рулем,
А пассажирка в небо засмотрелась.
Блуждая в звуках, над горой зажглась,
Где спал стеклянный мальчик в платье снежном,
Заплакал он, не раскрывая глаз,
И на заре растаял дымом нежным.
Казалось ей: она цветет в аду.
Она кружится на ночном балу.
Бумажною звездою на полу
Она лежит среди разбитых душ.
И вдруг проснулась: холод плыл в кустах,
Она сияла на руке Христа.
1926
Paysage d'enfer*
Георгию Шторму
Вода клубилась и вздыхала глухо,
Вода летала надо мной во мгле –
Душа молчала на границе звука,
Как снег, упасть решившийся к земле.
А в синем море, где ныряют птицы,
Где я плыву – утопленник готов, –
Купался долго вечер краснолицый
Средь водорослей городских садов.
Переливались раковины-крыши,
Сгибался поезд, как морской червяк.
А выше, то есть дальше, ближе, ниже,
Как рыба, рыскал дирижабль-чудак.
Светились чуть медузы облаков,
Оспариваемые торопливой смертью.
Я важно шел походкой моряков
К другому борту корабля над твердью.
И было всё на малой глубине,
Куда еще доходит яркий свет.
Вот тонем мы, вот мы стоим на дне.
Нам медный граммофон поет привет.
На глубине летающего моря
Утопленники встретились, друзья.
И, медленно струясь по плоскогорью,
Уж новых мертвецов зовет заря.
Вода вздыхает и клубится тихо,
Как жизнь, что Бога кроткая мечта.
И ветра шар несется полем лихо,
Чтоб в лузу пасть, как письма на почтамт.
1926
Дон Кихот*
Сергею Шаршуну
Надо мечтать! Восхищаться надо!
Надо сдаваться! Не надо жить!
Потому что блестит на луне колоннада,
Поют африканцы и пропеллер жужжит.
Подлетают к подъезду одер Дон Кихота
И надушенный Санчо на красном осле.
И в ночи возникают, как стих, как икота,
Беспредметные скачки, парад и балет.
Аплодируют руки оборванных мельниц,
И торговки кричат голосами Мадонн,
И над крышами банков гарцует бездельник,
Пляшет вежливый Фауст, святой Купидон.
И опять на сутулом горбу лошадином,
В лунной опере ночи он плачет, он спит,
А ко спящему тянутся руки ундины,
Льются сине-сиреневых пальцев снопы,