Абсолютный, совершенный, ложный,
Простирается воздушный путь
Освиставшего балет наложниц,
Избежавшего чудес и пут.
А внизу, где вывеска играла,
Где гремел рояльный автомат,
Рыцарь, тонкое подняв забрало,
Пил у стойки изумрудный ад.
И, с гармоникой четырехрядною,
В сапогах, в манишке колесом,
Пляшет дьявол, старый друг порядка,
С отвращением землей несом.
И, насмешливо потупив взоры
На оранжевые сапоги,
Стихотворные идут танцоры,
Человеческие враги.
И красавцы-черти на машинах,
На шарах, кивая с высоты,
Расточают молодым мужчинам
Розовые тихие цветы.
А бесстрашный мир глядит назад
И свистит, скользя и уплывая,
По лиловому асфальту в ад,
В преисподнюю шутя вливаясь.
Профессиональные стансы*
А. Минчину
На вешалке висит печаль и счастье:
Пустой цилиндр и полное пальто.
Внизу сидит, без всякого участья,
Швейцар и автор, зритель и не то.
Танцуют гости за перегородкой.
Шумит рояль, как пароход, как лед.
И слышится короткий рев, короткий
Сон музыканта, обморок, отлет.
Застигнутые нотами робеют,
Хотят уйти, но вертятся, растут,
Молчат в сердцах, то фыркают, слабея,
Гогочут: раз мы в мире, ах, раз тут!..
И в белом море потолков, плафонов
Они пускают дым шикарных душ.
Заводят дочь, стихи и граммофоны,
В пальто и в университет идут под душ.
Потом, издавши жизнеописанье,
Они пытаются продать его комплект.
Садятся в сани, запрягают сами
И гордо отстраняют дым котлет.
И бодро отъезжают на тот свет…
В шикарной шубе, что швейцар плюгавый
Им подал за мизерный «на чаёк»,
Которую он сшил рукой лягавой,
Мечась страницы белой поперек.
Спеша исчезнуть, чтоб напоминаньем
Необъяснимым на странице всплыть,
Доподлинно счастливые сознаньем,
Что всё прошло, что всё устало быть.
1926
Юный доброволец*
Путешественник хочет влюбиться,
Мореплаватель хочет напиться,
Иностранец мечтает о счастье,
Англичанин его не хотел.
Это было в стране синеглазой,
Где танцуют священные крабы
И где первый, первейший из первых,
Дремлет в розовых нежных носках.
Это было в беспочвенный праздник,
В отрицательный, високосный
День, когда говорят о наборе,
В день, когда новобранцы поют
И махают своими руками,
Ударяют своими ногами,
Неотесанно голос повыся,
Неестественно рот приоткрыв.
Потому что над серою башней
Закружил алюминиевый птенчик
И над кладбищем старых вагонов
Полыхнул розовеющий дым.
Потому что военная доля
Бесконечно прекраснее жизни.
Потому что мечтали о смерти
Души братьев на крыше тайком.
А теперь они едут к невесте
В красной кофте, с большими руками,
В ярко-желтых прекрасных ботинках,
С интересным трехцветным флажком.
Хоть известно, что мир сепаратный
Заключили министры с улыбкой,
Хоть известно, что мирное время
Уж навеки вернулось сюда.
И прекрасно женат иностранец,
И навеки заснул англичанин,
Путешественник не вернется,
Мореплаватель мертв давно.
109
«Безвозмездно, беспечно, бесправно…»*
Безвозмездно, беспечно, бесправно,
Беззащитно гуляет мой сон.
Оттопырив короткие пальцы.
Отославши за борт котелок.
Он является зрелищем, равным
Лучшей фильме с количеством метров,
Превышающим хилую память,
Восхищающим шар паровой,
Важно входит в каюту бесправный.
Он садится и тонет со всеми.
Пробуждается в царстве подводном,
Мня, что прямо попал в мюзик-холл.
И опять улетает китаец.
И опять возникает испанец.
И опять рассуждает трактирщик.
И опять веселится еврей –
Вольным голосом с спорным акцентом,
С черным центом в немытой руке,
С отвратительным приват-доцентом
И с пощечиною на щеке.
«Отрицательный полюс молчит и сияет…»*
Михаилу Решоткину