Отрицательный полюс молчит и сияет.
Он ни с кем не тягается, он океан.
Спит мертвец в восхитительном синем покое,
Возвращенный судьбой в абсолютную ночь.
С головой, опрокинутой к черному небу,
С неподвижным оскалом размытых зубов,
Он уже не мечтает о странах, где не был,
В неподвижном стекле абсолютно паря.
На такой глубине умирает теченье,
И слова заглухают от нее вдалеке.
На такой глубине мы кончаем ученье,
Боевую повинность и матросскую жизнь.
Запевает машина в электрической башне,
И огромным снопом вылетает огонь.
И с открытыми ртами оглохшие люди
Наклоняются к счастью совместно с судном.
И прожектор ложится на плоскую воду
И еще полминуты горит под водой.
Металлический дом, точно колокол духов,
Опускается тихо, звонит в синеве.
И айсберг проплывает над местом крушенья,
Как Венера Милосская в белом трико.
1927
Дополнение к «Дирижаблю неизвестного направления»*
«Друзья мои, природа хочет…»*
Друзья мои, природа хочет,
Нас не касаясь, жить и цвесть.
Сияет гром, раскат грохочет,
Он не угроза и не весть.
Сам по себе цветет терновник
На недоступных высотах.
Всему причина и виновник –
Бессмысленная красота.
Белеет парус на просторе,
А в гавани зажгли огни,
Но на любой земле над морем
С Тобой, подруга, мы одни.
В ночном покое летней дружбы
В горах над миром дальних мук
Сплети венок из теплых рук
Природе безупречно чуждой.
1925
«Сияет осень, и невероятно…»*
Сияет осень, и невероятно,
Невероятно тонет день в тиши.
Счастливый дом наполнился бесплатно
Водою золотой моей души.
Сереют строчки, точно краткой мухи
Танцующие ножки набекрень.
Душа, едва опомнившись от муки,
Бестрепетно вздыхает теплый день.
Не удержать печаль в ее паденье,
Эшеров синий и ползучий дом.
Пронзителен восторг осенних бдений,
Пронзителен присест в совсем простом.
1925
«Мы, победители, вошли в горящий город…»*
Мы, победители, вошли в горящий город
И на землю легли. Заснули мертвым сном.
Взошла луна на снеговые горы,
Открыл окно сутулый астроном.
Огромный дым алел над местом брани,
А на горах был дивный холод ночи.
Солдаты пели, засыпая с бранью,
Лишь астрономы не смыкали очи.
И мир прошел, и лед сошел, и холод.
Скелет взглянул в огромную трубу.
Другой скелет сидел на камнях голый,
А третий на шелках лежал в гробу.
Запела жизнь в иных мирах счастливых,
Где голубой огонь звучал в саду.
Горели звуки на устах красивых,
В садах красивых и счастливых душ.
Так астроном убил дракона ночи,
А воин сосчитал на небе очи.
1925–1926
«Жизнь наполняется и тонет…»*
Жизнь наполняется и тонет
На дно, на дно.
И входит белый смех в хитоне –
Мертвец в окно.
Там ложно зеркало светает
В земной тюрьме
И лето в гости прилетает
К нагой зиме.
Стоит недвижно над закатом
Скелет весов,
Молчит со звездами на платье
Душа часов.
Кто может знать, когда луна
Рукою белой,
Как прокаженная жена,
Коснется тела.
В саду проснется хор цветов,
Ключ заблестит,
И соловей для темных слов
Во тьму слетит.
Огонь спускается на льдину
Лица жены.
Добро и зло в звезде единой
Сопряжены.
Вокруг нее сияют годы,
Цветы и снег,
И ночь вращается к восходу,
А солнце – к тьме.
Как непорочная комета
Среди огня,
Цари, невеста Бафомета,
Забудь меня.
1925–1926
«Свет из желтого окна…»*
Свет из желтого окна
Падает на твердый лед.
Там душа лежит, больна.
Кто там по снегу идет?
Скрип да скрип, ах, страшно, страшно.
Это доктор? Нет, чужой.
Тот, кто днем стоял на башне,
Думал с чашей золотой.
Пропадает в темноте.
Вновь метель с прохожим шутит,
Как разбойник на Кресте,
Головой фонарь покрутит.