И исчезнет, пробегая,
Странный свет в глазах больной,
Черный, тихий, – ожидает
На диване, – ледяной.
А она в бреду смеется,
Руку в бездну протянув,
То молчит, то дико бьется,
Рвется в звездную страну.
Дико взвизгнул в отдаленье
Черный гробовой петух.
Опускайтесь на колени –
Голубой ночник потух.
«Возлетает бесчувственный снег…»*
Возлетает бесчувственный снег
К полосатому зимнему небу.
Грохотание поздних телег
Мило всякому человеку.
Осень невесть откуда пришла,
Или невесть куда уходила,
Мы окончили наши дела,
Свет загасили, чтоб радостно было.
За двойным, нешироким окном
Зажигаются окна другие.
Ох, быть может, мы все об одном
В вечера размышляем такие,
Всем нам ясен не ложный закон,
Недоверье жестокое наше.
И стаканы между окон
Гефсиманскою кажутся Чашей.
115
«Померкнет день, устанет ветр реветь…»*
Померкнет день, устанет ветр реветь,
Нагое сердце перестанет верить,
Река начнет у берегов мелеть,
Я стану жизнь рассчитывать и мерить.
Они прошли, безумные года,
Как отошла весенняя вода,
В которой отражалось поднебесье.
Ах, отошел и уничтожен весь я.
Свистит над домом остроносый дрозд,
Чернило пахнет вишнею и морем,
Души въезжает шарабан на мост.
Ах, мы ль себе раскаяться позволим?
Себя ли позовем из темноты,
Себе ль снесем на кладбище цветы,
Себя ль разыщем, фонарем махая?
Себе ль напишем, в прошлое съезжая?
Устал и воздух надо мной синеть.
Я, защищаясь, руку поднимаю,
Но, не успев на небе прогреметь,
Нас валит смех, как молния прямая.
«Идет твой день на мягких лапах…»*
Вячеславу Иванову
Идет твой день на мягких лапах,
Но я не ведаю, смеюсь.
Как тихий звук, как странный запах,
Вокруг меня витает жуть.
О мстительница! Долго, долго
Ты ждешь наивно и молчишь.
Так спит в снегу капкан для волка
И тихо вьется сеть для рыб.
Поет зима, как соловей,
Как канарейка, свищет вьюга.
Луна восходит, а правей
Медведица подходит с юга.
И сытый мир счастливый Твой
Не знает, что уже натянут
Прозрачный лук над головой,
Где волосы еще не вянут.
Иль, может быть, через эфир,
Как песня быстрая о смерти,
Уже стрела кривую чертит
По кругу, где стоит цифирь.
«Как человек в объятиях судьбы…»*
Как человек в объятиях судьбы,
Не могущий ни вырваться, ни сдаться,
Душа находит: комнаты грубы,
Гробы – великолепные палаццо.
Вертается умерший на бочок,
Мня: тесновато. Вдруг – в уме скачок,
Удар о крышку головою сонной
И крик (так рвутся новые кальсоны).
Другой мертвец проснуться не желал
И вдруг, извольте: заживо схоронен!
Он бьет о доску нежною ладонью
И затихает. Он смиреет. Тонет.
И вот отравный дух – втекает сон,
Ширеет гробик, уплывает камень.
Его несет поток, как пылесос,
Крутят его, как повара, руками.
И вот сиянье – то небесный град.
Лучи дрожат, текут и радужатся.
Сквозь их снопы – сто световых преград –
Плывет лежащий, чтоб под звуки сжаться,
А вверх и вниз, навстречу и кругом
Скользят аляповато кирасиры,
Какие-то плащи, венцы, огонь,
А сам он тоже ангел, но в мундире.
«Три раза прививали мне заразу…»*
Три раза прививали мне заразу.
Зараз-то сколько. Не могли зараз!
Хотели сделать меченую расу.
Я на террасу, ан с террасы. Класс!
Мне было девять, но я не был девий.
Теперь дивись. Под шкапом удавись.
Я жду в аду (в раю что делать Еве?).
Что делать! – мой испытанный девиз.
Но чу – звонят. Я не могу понять!
Ты входишь, панна! Я не понимаю!
Что на тебя, что на судьбу пенять.
В губу пинать тебя нельзя, немая.
Я разнимаю рукава минут.
Минуть бы! Но уж ты упомянута.
Вы, собеседника пытаясь обмануть,
Его целуете случайно, фу-ты! ну-ты!
1925
«Тэнэбрум марэ – море темноты…»*