И подают пальто их благородью…
С немытыми ногами слон в хитоне,
Он смутно движется к жилищу Гесперид,
Запутываясь в фалдах, в смехе тонет,
Изнанкою являя жалкий вид.
Извержен бысть от музыки, отвержен,
Он хмуро ест различные супы.
Он спит, лицом в холодный суп повержен,
Средь мелких звезд различной красоты.
1925–1931
«Я яростно орудовал платком…»*
Я яростно орудовал платком
Был страшный насморк и к тому же слёзы
И яблоки катились над лотком
Как мокрые коричневые розы
Так совершенно одинок холуй
Что даже не умеет жить как барин
Развязно ест воздушную халву
И отдувается (ну впрямь сейчас из бани)
(Дышали подворотни как киты
Земным эпилептическим весельем
И души мертвых мягкие скоты
Летали в гости и на новоселье)
Признайся, пери! нет тебя в живых!
Ты так как я притворно существуешь
Не опуская голову танцуешь
Не поворачивая головы.
Шикарный день расселся в небеси
На белых белых шелковых подушках
(Ты тихо ешь шикарная пастушка
Мое лицо с кружками колбасы)
«Пришла в кафе прекрасная Елена…»*
Пришла в кафе прекрасная Елена.
Я нем; все неподвижны; нем гарсон.
Елена, Ты встряхнула мертвый сон,
Воскресла Ты из небытия тлена.
Я с подозрением поцеловал висок.
Но крепок он. Но он не знает тлена.
Мешает стол мне преклонить колена.
Но чу! Оружие стакану в унисон.
Изменника я войсковой оплот,
Вздымаю стул; но вдруг проходит год –
Смотрю кругом: не дрогнула осада.
О Троя, что ж погибнет Ахиллес?!.
Но вот Улисс; он в хитру лошадь влез.
Иду за ней, хоть умирать досада.
«Томился Тютчев в темноте ночной…»*
Томился Тютчев в темноте ночной,
И Блок впотьмах вздыхал под одеялом.
И только я, под яркою луной,
Жду, улыбаясь, деву из подвала,
Откуда счастье юное во мне,
Нелепое, ненужное, простое,
Шлет поцелуи городской луне,
Смеется над усердием святого,
В оранжевых и розовых чулках
– Скелет и Гамлет, Делия в цилиндре –
Оно танцует у меня в ногах,
На голове и на тетради чинно.
О муза, счастье, ты меня не знаешь,
Я, может быть, хотел бы быть святым,
Растрачиваешь жизнь и напеваешь
Прозрачным зимним вечером пустым.
Я, может быть, хотел понять несчастных,
Немых, как камень, мелких, как вода,
Как небо, белых, низких и прекрасных,
Как девушка, печальных навсегда.
Но счастие не слушалось поэта –
Оно в Париже проводило лето.
«Напрасным истреблением страстей…»*
Напрасным истреблением страстей
Мы предавались на глазах гостей.
Они смеялись, жались, забивались,
Нас покидали и не возвращались.
Был темен вечер той последней встречи,
И дождь летел со скоростью картечи.
Но ты, нескромно прежде весела,
Хотела тихо встать из-за стола.
1926
«Я люблю, когда коченеет…»*
Я люблю, когда коченеет
И разжаться готова рука
И холодное небо бледнеет
За сутулой спиной игрока.
Вечер, вечер, как радостна вечность,
Немота проигравших сердец,
Потрясающая беспечность
Голосов, говорящих: конец.
Поразительной тленностью полны,
Розовеют святые тела
Сквозь холодные, быстрые волны
Отвращенья, забвенья и зла.
Где они, эти лунные братья,
Что когда-то гуляли по ней?
Но над ними сомкнулись объятья
Золотых привидений и фей.
Улыбается тело тщедушно,
И на козырь надеется смерд.
Но уносит свой выигрыш – душу –
Передернуть сумевшая смерть.
«Александр строил города в пустыне…»*
Александру Гингеру
Александр строил города в пустыне,
Чтил чужие вина и богов.
Память, чай, его жива поныне.
Шел и не снимал сапог: без сапогов.
Александр был провинциал тщедушный,
С толстой шеей набок и белком навыкат.
Александр был чудак великодушный,
Илиаду под кирасой мыкал.