Вспыльчивый и непомерно добрый,
Друг врагу, он в друге зрел врага.
В снежных скалах на морозе твердом
Нес безумного солдата на руках.
Если не считать пороков неких,
Тела слабости, судьбы, ее щедрот,
Есть похожие на Бога человеки,
Тезки неки. Славен этот род.
1925–1931
«Маляр висит на каменной стене…»*
Маляр висит на каменной стене
И видит жизнь несется торопливо
Идет насупившись [нрзб.] кичливый
И скромный нищий близкий к истине
Ползет небес пятнистый леопард
Подстерегая злобно нашу немощь
Как трудно быть поэтом в этом мире
Где всё поэзия и места нет стихам
Оркестра сладкий рев, стотрубый гам
Пробить ли треньканием лиры.
«За жалкою балкой балкон тишины…»*
За жалкою балкой балкон тишины
За коротким углом недостаток кофейни
Чу бросилось с первого тело жены
И входит к второму душа откровенно
На сад-подхалим невозможно надеяться
Знаком его почерк и игры вничью
Хотя не пристало ему чародею
Видит ангелов давеча или воочию
Окружило меня многоточие снов
Окружная дорога летательных сов
Запрядная берлога больших голосов
О труба граммофона отцов и сынов
Будет п . . . . . . . .
Вед . . . . . . . . . .
«Лицо в окне висит, стоит, лежит…»*
Лицо в окне висит, стоит, лежит,
Лицо в окне танцует неподвижно,
Как белая луна в ведре воды,
Как мертвый кот на мостовой булыжной.
Лицо в окне кому принадлежит,
Кому необходимо или мило?
Лицо в окне положено – лежи.
Ты потемнело, так покройся мылом
Величественно жалко и легко.
Лицо слегка белеет неподвижно,
Беспечно высоко и далеко
Над белой чистою страницей книжной.
Над черной грязною страницей жизни.
«Ты в полночь солнечный удар…»*
Ты в полночь солнечный удар,
Но без вреда.
Ты в море серая вода,
Ты не вода.
Ты в доме непонятный шум,
И я пляшу.
Невероятно тяжкий сон.
Ты колесо:
Оно стучит по камням крыш,
Жужжит, как мышь,
И медленно в огне кружит,
Во льду дрожит.
В безмолвии на дне воды
Проходишь Ты –
И в вышине, во все сады,
На все лады.
И этому леченья нет.
Во сне, во сне
Течет сиреневый скелет
И на луне
Танцует он под тихий шум
Смертельных вод.
И под руку я с ним пляшу,
И смерть, и чёрт.
«Как черный цвет, как красота руки…»*
Как черный цвет, как красота руки,
Как тихое доскребыванье страха,
Твои слова мне были велики –
Я растерял их, молодой неряха.
Не поднимайте их, они лежат
На грязном снеге, на воде страницы,
Слегка блестят на лезвии ножа,
В кинематографе сидят, чтоб веселиться.
А здесь, внизу, столпотворенье зол,
Деревьев стон и перекресток водный,
Где ядовитый носится озон,
Опасный дух, прекрасный и холодный.
Горбясь в дожде, в паноптикум иду,
Пишу стихи и оставляю дома,
Как автомат, гадающий судьбу –
Автоматический рояль не заведенный.
«Вознесися, бездумный и синий…»*
Вознесися, бездумный и синий,
Подымися, холодный и свой,
Под кружащийся в воздухе иней
Над дубовою головой.
Иностранец балуется пышно.
Он шикарно живет у других,
Но гуляет легко и неслышно
Смерть евонная, сняв сапоги.
Это жесткое пламя мечтаний.
Это желтое поле тоски.
Наклоняется жизнь: «До свиданья» –
И снимает тебя, как носки.
«Ты говорила: гибель мне грозит…»*
Ты говорила: гибель мне грозит,
Зеленая рука в зеленом небе.
Но вот она на стуле лебезит,
Спит в варварском своем великолепье.
Она пришла, я сам ее пустил.
Так вспрыскивает морфий храбрый клоун,
Когда, летя по воздуху без сил,
Он равнодушья неземного полон.
Так воздухом питается пловец,
Подпрыгивая кратко над пучиной.
Так девушкой становится подлец,
Пытаясь на мгновенье стать мужчиной.