И снова нагло плачет. Как он смел
Существовать, обиднейший из раков,
И, медленно жуя воздушный мел,
Слегка шуршать с солидностью дензнака?
А он жужжит и жадно верещит,
Танцует, как холеная собака,
Пока кругом с вопросом на руках
Сидят враги в ужасных колпаках.
Клио*
Увы, бегут Омировы преданья,
Ареевы решительные сны,
Улиссовы загробные свиданья,
Еленины волосные волны.
Всё это будет, не приподнимаясь,
Не возмущаясь, уплывать туда,
Туда, где, руки белые ломая,
Танцует сон неведомо куда.
Беспочвенно, безветренно, бесправно
Падет твоя рука на крупный дождь, –
И будет в мире тихо, благонравно
Расти пустая золотая рожь,
Скакать года, как воробьи над калом,
И раки петь – сюда, балда, сюда,
Где изумрудный яд на дне бокала
Танцует, не предчувствуя вреда.
«Я Вас люблю. Любовь – она берется…»*
Я Вас люблю. Любовь – она берется
Невесть почто, а Вы какой-то бог.
Я падал об землю; но ох! земля дерется.
Коль упадешь, шасть в глаз, в адамов бок.
Оставил я валяние злодея
И шасть летать, но – ох! – лета, лета
Не позволяют мне: я молодею.
Спешит весна. Та ль? О, не та, не та,
Что некогда. Но – некогда! Стенаю:
Стена я, говорит судьба; но – ба! –
Я расставляю знаки препинанья
И преткновенья – гибели – слова.
Моей любви убийственны романы.
С романом чай, с ромашкой чай? Не то.
Но пуст карман. Я вывернул карманы
Жилета, и тужурки, и пальто.
Вы всё ж такая. Каюсь: где! где! где!
Слова найти – ти-ти, та-та, ту-ту?
Встаю на льду, вновь падаю на льде,
Конькам судьбы доверивши мечту.
«О неврастения, зеленая змея…»*
О неврастения, зеленая змея,
Что на углу виется в мокром дыме,
Тобою в лоб укушена фантазия,
Она мертва, хотя и невредима.
Зеленые, зеленые дома,
Где белый воздух, молоку подобный,
И коридор ползучий, как роман,
Зал без дверей, для танцев неудобный.
1925
«Кто любит небо, пусть поднимет руку…»*
Кто любит небо, пусть поднимет руку,
Ему помашет. Не медлит ответ.
Кто любит море, пусть пошлет привет –
Узнает голос дорогой по звуку.
Кто сдался, воин, в невозвратный плен,
Пусть слово скажет – он свободен снова,
И кто железом жарким ослеплен,
Увидит снова небеса от слова.
И даже тот, кто, умерши в грехах,
Сойдет в огонь и из огня попросит,
Восхищен будет в сад на облаках
Рукой, что всё свергает и возносит.
И даже тот, кто сам покинул твердь
Для быстрых снов и медленной работы,
Узрит, как дочь безропотная Лота,
Спокойный сон, обилие и смерть.
«На столе золотая монета…»*
На столе золотая монета
Мне казалась твоею душой.
Я глаза закрываю от света
Дланью белой и в меру большой.
Ох, быть может, последнее утро
Мы с тобой расстаемся спеша.
Эту запонку из перламутра,
Это кресло запомнит душа.
Ох, любимая, позднею ночью
Ты во сне прибываешь сюда.
Я восхищен, я вижу воочию
Смерть (и с ней говорю без труда),
Жизнь пустую и безмятежную,
Бога близко, надежды вдали,
Но неложные чары земли
Шасть – влекут меня в комнату прежнюю.
«О струнной сети нежность! о полон!..»*
О струнной сети нежность! о полон!
Я молод был, и я пылал, как сено,
Когда впервые ранил Аполлон
Меня, увы, не над брегами Сены.
Большая и богатая семья
Бранилась и не занималась мною.
И бесполезно школьная скамья
Меня терзала мудростью земною.
Но я в тригонометрии любви
Уже сдавал последние зачеты.
Пел нежный хор, пел нежный жар в крови,
И был у сверстников в указе и почете.
В себя я верил, а теперь я верю ль?
Подруги ждал – теперь увы ли жду.
И, закрываясь аккуратно дверью,
Я забываю дружбу и вражду.
Домик в бутылке*