1925
Дирижабль осатанел*
«Я шаг не ускоряю сквозь года…»*
Я шаг не ускоряю сквозь года,
Я пребываю тем же, то есть сильным,
Хотя в душе большие холода,
Охальник ветер, соловей могильный.
Так спит душа, так – лошадь у столба,
Не отгоняя мух, не слыша речи…
Ей снится черноглазая судьба,
Простоволосая и молодая вечность.
Так посредине линии в лесу
На солнце спят трамвайные вагоны,
Коль станции – большому колесу –
Не хочется вертеться в час прогона.
Течет судьба по душам проводов,
Но вот – прорыв; она блестит в канаве,
Где мальчики, не ведая годов,
По ней корабль пускают из бумаги.
Я складываю лист – труба и ванты.
Еще раз складываю – борт и киль.
Плыви, мой стих, фарватер вот реки,
Отходную играйте, музыканты!
Прощай, эпическая жизнь.
Ночь салютует неизвестным флагом.
И в пальцах неудачника дрожит
Газета мира с траурным аншлагом.
«Лицо судьбы доподлинно светло…»*
Лицо судьбы доподлинно светло,
Покрытое веснушками печали,
Как розовое тонкое стекло
Иль кружевное отраженье шали.
Так в пруд летит ленивая луна,
Она купается в холодной мыльной пене,
То несказаемо удивлена,
То правдой обеспечена, как пенье.
Бормочет совесть, шевелясь во сне,
Но день трубит своим ослиным гласом,
И зайчики вращаются в тюрьме –
Испытанные очи ловеласов.
Так бедствует душа в моем мешке,
Так голодает дева в снежной яме,
Как сноб, что спит на оживленной драме,
Иль чёрт, что внемлет на ночном горшке.
1925
«Шасть тысячу шагов – проходит жизнь…»*
Шасть тысячу шагов – проходит жизнь.
Но шаг один – одна тысяченожка.
О сон (как драпать от подобных укоризн?),
Борцову хватку разожми немножко.
Пусть я увижу (знамо ль что и как),
Но вовне всё ж. Ан пунктик в сём слепого.
Быть может, в смерть с усилием – как… как…
Мы вылезаем (ан, возможно, много).
Огромная укромность снов мужей,
Ан разомкнись (всю ль жизнь сидеть в сортире).
Стук рядом слышу вилок и ножей,
Музыку дале: жизнь кипит в квартире.
(Звенит водопроводная капель.)
Но я в сердцах спускаю счастья воду
И выхожу. Вдруг вижу: ан метель!
Опасные над снегом хороводы.
1925
Собачья радость*
На фронте радости затишие и скука,
Но длится безоружная война.
Душа с словами возится, как сука
С щенятами, живых всего двойня.
Любовь, конечно, первое, дебелый
И черный дрыхнет на припеке зверь.
Второй щенок кусает мать в траве,
Счастливый сон играет лапой белой.
Я наклоняюсь над семейством вяло.
Мать польщена, хотя слегка рычит.
Сегодня солнце целый день стояло,
Как баба, что подсолнухи лущит.
За крепостью широко и спокойно
Блестел поток изгибом полных рук,
И курица, взойдя на подоконник,
В полдневный час раздумывала вслух.
Всё кажется, как сено лезет в сени,
Счастливый хаос теплоты весенней,
Где лает недокраденный щенок
И тычет морду в солнечный венок.
«Мы достодолжный принимали дар…»*
Мы достодолжный принимали дар.
Удар – увы, недостоверно мненье:
Неосторожна желтая вода
Без при-, без при-, без при-, без примененья.
О сколь, о сколь, о сколь осколок сахара
На сагу слов влияет. Влить его.
Но чу! табу: стучит гитара табора –
Она стучит: увы, Вы что ж? Она велит.
Я размышляю: мышь ли, злая мысль,
А как грызет, а как везет под гору.
Я вижу смысл, там под комодом смысл
Ей грызть обоев эту мандрагору.
Она грызет, я сыт – начальный факт.
Печальный факт, фотографические очи.
Не очень: не сова, а голова.
Форсишь? Форсю. Молчишь? Молчу. Не очень.
Но, о камелия, о окомелина,
Луна-лентяй, луна не просто шляется.
Не шлётся же судьбою женщина
На вечную погибель. Не желаю.
1925
«Но можно ль небрежи́ть над контрабасом…»*