Я разливаюсь: не крутой – я жидкий.
Я развеваюсь, развиваюсь я.
И ан, собравши нежности пожитки,
Бегу, подпрыгивая и плавая.
Вы сон. Вы сон, как говорят евреи.
В ливрее я. Уж я, уж я, уж я.
Корсар Вы, полицейский комиссар. – Вишу на рее.
Я чин подчинный, шляпа в шляпе я.
1925
«Запыленные снегом поля…»*
Запыленные снегом поля
Испещряются синими маками.
В океане цветут тополя
И луна покрывается злаками.
Потому что явилась весна,
Разрушительная и страшная.
И земля откликнулась, жалостна:
«Хорошо было в сне вчерашнем».
Волны ходят по лестнице дней.
Ветром полны подземные залы.
Стало счастье льда холодней.
А железо становится алым.
Возникают вещей голоса,
Перекличка камней – как солдаты.
А немой человек – соглядатай,
Только зависть и весь в волосах.
Паровозы читают стихи,
Разлегшись на траве – на диване,
А собаки в облачной ванне
Вяло плавают, сняв сапоги.
День весенний, что твой купорос,
Разъедает привычные вещи.
И зеленою веткой пророс
Человек сквозь пиджак толстоплечий.
И не будет сему убавленья,
Избавленья бессмертью зимы,
Потому что отходит от лени
Ледокол, говоря: вот и мы.
Поднимается он, толстобрюхий,
На белесый блистательный лед,
И зима, разрываясь, как брюки,
Тонет в море, как в рте бутерброд.
1926
«Пролетает машина. Не верьте…»*
Пролетает машина. Не верьте,
Как кружащийся в воздухе снег.
Как печаль неизбежной смерти,
Нелюдим этот хладный брег.
Полноводные осени были,
Не стеснялись сады горевать.
И, что первые автомобили,
Шли кареты, что эта кровать.
Та кровать, где лежим, холостые,
Праздно мы на любильном станке,
И патронами холостыми
Греем кожу зимой на виске.
Выстрел, выстрел, фрегат сгоряча
По орудию. Зырили давеча.
Но «Очаков» на бахче зачах,
Завернули за вечер и за вечер.
Сомный сон при бегах поспешал,
Чует кол на коллоквиум счастия.
Дует: ластится ходко душа
К смерти, рвущей на разные части.
1925
«На улице стреляли и кричали…»*
На улице стреляли и кричали
Войска обиды: армия и флот.
Мы ели, пили и не отвечали –
Квартиры дверь была, была оплот.
Плыло, плыло разъезженное поле,
В угоду экипажам сильных сном.
Еще плыло, еще, еще, не боле,
Мы шли на дно, гуляли кверху дном.
Мычало врозь разгневанное стадо,
Как трам – трамвай иль как не помню что.
Вода катилась по трубе из сада,
За ней махало крыльями пальто.
На сорный свет небесного песца
Другие вылезали, вяло лая.
Отец хватал за выпушку отца,
Метал как будто. Вторить не желаю.
Зверинец флотский неумело к нам.
Мы врозь от них – кто врос от страха в воду.
Питомник барсукуний. Время нам!
В хорошую, но сильную погоду.
1925
«Запор запоем, палочный табак…»*
Запор запоем, палочный табак.
Халтурное вращение обоев!
А наверху сиреневый колпак:
Я не ответственен, я сплю, я болен.
(Катились прочь шары, как черепа
Катаются, бренчат у людоеда.
Бежала мысль со скоростью клопа,
Отказывалось море от обеда.)
Я отравляю холодно весну
Бесшумным дымом полюса и круга,
Сперва дымлю, потом клюю ко сну
(В сортире мы сидим друг против друга).
И долго ходят духи под столом,
Где мертвецы лежат в кальсонах чистых
И на проборы льют, как сны в альбом,
Два глаза (газовых рожка) – любовь артиста.
Запор рычит, кочуют пуфы дыма,
Вращается халтурное трюмо.
И тихо блещет море, невредимо
Средь беспрестанной перемены мод.
1925
«На белые перчатки мелких дней…»*
Илье Зданевичу от его ученика Б. Поплавского
На белые перчатки мелких дней
Садится тень как контрабас в оркестр
Она виясь танцует над столом
Где четверо супов спокойно ждут
Потом коровьим голосом закашляфф
Она стекает прямо на дорогу
Как револьвер уроненный в тарелку
Где огурцы и сладкие грибы