Варфоломеевская ночь была точь-в-точь,
Точь-в-точь такой же, водною с отливом.
Спала, спала убийственная ночь,
Счастливейшая изо всех счастливых.
В тумане лунный рак метал икру,
Лил желчь и длил молчание бесплатно.
Потом, измыслив некую игру,
Зашел. И вот! во сне, в белье, халатно
На сальный мир стекает свет – светает,
Уж тает ледяная ночь, уже сквозит
Другая жизнь, не мертвая, святая.
Что ночью слышит, видит Вечный Жид?
О блядь! Дневная гладь, весна ночная,
Сгинь, подлежащий сон, парящий стон,
Вращающаяся и ледяная
Игла весны, входящая в пальто.
Средь майской теплоты, где ходят льды,
Побоище невидное, а выше
Переползающие в дыму столы,
И там – на них – поэты, сняв портища.
Алло! Алло! но спит облезлый сонм,
Уже издавши образцовый стон,
Оставившие низший телефон,
Проклявшие печатный граммофон.
И голый голос тонет без воды,
Прозрачный череп стонет без беды,
Возвратный выдох молкнет на весу,
Прелестный призрак виснет на носу.
Безумно шевеля рукой-клешней
С зажатой в ней плешивою луной,
Покойник жрет проворно колбасу,
В цилиндре пляшет нагишом в лесу,
И с ним, в него впившись, волшебный рак
Трясется в такт, как образцовый фрак.
Раскачивается небес барак.
Кракк!!!!
Флаги*
Dolorosa*
На балконе плакала заря
В ярко-красном платье маскарадном,
И над нею наклонился зря
Тонкий вечер в сюртуке парадном.
А потом над кружевом решетки
Поднялась она к нему, и вдруг
Он, издав трамвайный стон короткий,
Сбросил вниз позеленевший труп.
И тогда на улицу, на площадь,
Под прозрачный бой часов с угла,
Выбежала голубая лошадь,
Синяя карета из стекла.
Громко хлопнув музыкальной дверцей,
Соскочила осень на ходу,
И, прижав рукой больное сердце,
Закричала, как кричат в аду.
А в ответ из воздуха, из мрака
Полетели сонмы белых роз,
И зима, под странным знаком рака,
Вышла в небо расточать мороз.
И, танцуя под фонарным шаром,
Опадая в тишине бездонной,
Смерть запела совершенно даром
Над лежащей на земле Мадонной.
1926–1927
Черная Мадонна*
Вадиму Андрееву
Синевёли дни, сиреневёли,
Темные, прекрасные, пустые.
На трамваях люди соловели.
Наклоняли головы святые,
Головой счастливою качали.
Спал асфальт, где полдень наследил.
И казалось, в воздухе, в печали,
Поминутно поезд отходил.
Загалдит народное гулянье
– Фонари грошовые на нитках, –
И на бедной, выбитой поляне
Умирать начнут кларнет и скрипка.
И еще раз, перед самым гробом,
Издадут, родят волшебный звук.
И заплачут музыканты в оба
Черным пивом из вспотевших рук.
И тогда проедет безучастно,
Разопрев и празднику не рада,
Кавалерия, в мундирах красных,
Артиллерия – назад с парада.
И к пыли, к одеколону, к поту,
К шуму вольтовой дуги над головой
Присоединится запах рвоты,
Фейерверка дым пороховой.
И услышит вдруг юнец надменный
С необъятным клешем на штанах
Счастья краткий выстрел, лёт мгновенный,
Лета красный месяц на волнах.
Вдруг возникнет на устах тромбона
Визг шаров, крутящихся во мгле.
Дико вскрикнет черная Мадонна,
Руки разметав в смертельном сне.
И сквозь жар, ночной, священный, адный,
Сквозь лиловый дым, где пел кларнет,
Запорхает белый, беспощадный
Снег, идущий миллионы лет.
1927
Diabolique*
Виктору Мамченко
Хохотали люди у колонны,
Где луна стояла в позе странной.
Вечер остро пах одеколоном,
Танцовщицами и рестораном.
Осень вкралась в середину лета.
Над мостом листы оранжевели,
И возили на возках скелеты
Оранжады и оранжереи.
И в прекрасной нисходящей гамме
Жар храпел на мостовой, на брюхе,
Наблюдал за женскими ногами,
Мазал пылью франтовские брюки.
Злились люди и, не загорая,
Отдавались медленно удушью.
К вечеру пришла жара вторая,
Третью к ночи ожидали души.