Страшно в чаще. Он слаб, он устал.
Притупилась горячая сталь.
Ломит голову, сердце горит.
Кто-то в ветках ему говорит:
«Гордый инок! Оставь свой топор –
Будет тише таинственный бор.
Кто несет свой огонь в высоту,
Чтобы жить в этом новом скиту?
Возвратись, в подземелье сойди,
Бедный старец там тихо живет,
Спит в гробу с образком на груди,
Он не ждет ничего впереди.
Пусть вверху у открытых ворот
Тихо праздничный колокол бьет.
Ночь придет. Ты молчи без конца,
Спрятав в руки пыланье лица.
Говорить не пытайся – молчи,
Слушай кроткое пламя свечи.
Понимать не старайся – молись,
Сам железною цепью свяжись».
Ночь сходила. Лесной великан
Замолкал с головой в облаках.
Всё казалось погасшим во зле.
Завернувшись, уснул на земле.
«За рекою огонь полыхает…»
За рекою огонь полыхает,
Где-то в поле горит, не горит,
Кто-то слушает ночь и вздыхает,
Не сумевши судьбу покорить.
Кто там, пасынок грустного света,
Размышляет в холодном огне?
Не найдет он до утра ответа,
Лишь утихнет в беспамятном сне.
Разгорится еще на мгновенье,
Полыхнет и навеки погас –
Так и сам неживым вдохновеньем
Загоришься тревожно на час.
И опять за широкой рекою
Будут звезды гореть на весу,
Точно ветка, что тронул рукою
Запоздалый прохожий в лесу,
И с нее облетело сиянье.
Всё спокойно, и тьма холодна.
Ветка смотрится в ночь мирозданья,
В мировое молчанье без дна.
1931
«Лошади стучали по асфальту…»
Лошади стучали по асфальту,
Шли дожди и падали до вечера.
В маленькой квартире мы читали,
В сумерках откладывали книги.
А потом готовили обедать
В желтом, странном отблеске заката,
В полутьме молились, спать ложились,
Просыпались ночью говорить.
Поезда свистели у заставы,
Газовые отблески молчали.
Тихо в бездну звуки обрывались,
Будущие годы открывались.
А потом в слезах мы засыпали,
Падали в колодцы золотые,
Может быть, соединялись с Богом,
Проходили миллионы лет.
Утро заставало нас в грядущем,
Возвращаться было слишком поздно,
Оставляя в небе наши души,
Просыпались с мертвыми глазами.
Вновь казался странным и подземным
Белый мир, где снова дождик шел.
Колокол звонил в тумане бледном,
И совсем напротив садик цвел.
1931
«Печаль зимы сжимает сердце мне…»*
Печаль зимы сжимает сердце мне.
Оно молчит в смирительной рубашке.
Сегодня я, от мира в стороне,
Стою с весами и смотрю на чашки.
Во тьме грехи проснулись до зари,
Метель шумит, склоняя жизнь налево,
Смешные и промокшие цари
Смеются, не имея сил для гнева.
Не долог день. Блестит церквей венец,
И молча смотрит боль без сожаленья
На возмущенье жалкое сердец,
На их невыносимое смиренье.
Который час? Смотрите, ночь несут
На веках души, счастье забывая.
Звенит трамвай, таится Страшный Суд,
И ад галдит, судьбу перебивая.
Il neige sur la ville*
Страшно в бездне. Снег идет над миром.
От нездешней боли всё молчит.
Быстро, тайно к мирозданью Лиры
Солнце зимнее спешит.
Тишина сошла на снежный город,
Фонари горят едва заметно.
Где-то долгий паровозный голос
Над пустыней мчится безответно.
Скрыться в снег. Спастись от грубых взглядов.
Жизнь во мраке скоротать, в углу.
Отдохнуть от ледяного ада
Страшных глаз, прикованных ко злу.
Там за домом городской заставы,
Где сады на кладбище похожи,
Улицы полны больных, усталых,
Разодетых к празднику прохожих.
Снег идет. Закрыться одеялом,
Рано лампу тусклую зажечь,
Что-нибудь перечитать устало,
Что-нибудь во тьме поесть и лечь.
Спать. Уснуть. Как страшно одиноким.
Я не в силах. Отхожу во сны.
Оставляю этот мир жестоким,
Ярким, жадным, грубым, остальным.
Мы же здесь наплачемся, устанем,
Отойдем ко сну, а там, во сне,
Может быть, иное солнце встанет,
Может быть, иного солнца нет.
Друг, снесемте лампы в подземелье,
Перед сном внизу поговорим.
Там над нами страшное веселье,
Мертвые огни, войска и Рим.