Мы ж, как хлеб под мерзлою землею,
В полусне печали подождем
Ласточку, что черною стрелою
Пролетит под проливным дождем.
1931
Снова в венке из воска
В казарме день встает.
Меж голыми стенами
Труба поет, фальшивя, на снегу.
Восходит солнца призрак за домами.
А может быть, я больше не могу?
Зачем вставать? Я думать не умею.
Встречать друзей? О чем нам говорить?
Среди теней поломанных скамеек
Еще фонарь оставленный горит.
До вечера шары стучат в трактире,
Смотрю на них, часы назад идут.
Я не участвую, не существую в мире,
Живу в кафе, как пьяницы живут.
Темнеет день, зажегся газ над сквером.
Часы стоят. Не трогайте меня.
Над лицеистом, ищущим Венеру,
Темнеет, голубея, призрак дня.
Я опоздал, я слышу: кто-то где-то
Меня зовет. Но, победивши страх,
Под фонарем вечернюю газету
Душа читает в мокрых башмаках.
1931–1934
«На подъеме блестит мостовая…»
На подъеме блестит мостовая.
Пахнет дымом. Темно под мостом.
Бледно-палевый номер трамвая
Выделяется в небе пустом.
Осень. Нищие спят у шлагбаума,
Низкой фабрики дышит труба,
С дымом белым, спокойным и плавным,
Отдаляется мира судьба.
Всё так ясно. Над речкой тифозной
Рыболов уплывает на месте.
Затихающий шум паровозный
Возвращается к пыльным предместьям.
Солнце греет пустые вагоны,
Между рельсами чахнут цветы.
Небо шепчет: забудь о погоне,
Ляг у насыпи низкой, в кусты.
Восхищающий низкие души,
Скоро вечер взойдет к небесам.
Отдаляйся. Молчи о грядущем.
Стань лазурью и временем сам.
Так спокойно в безбрежную воду
Ключ стекает холодной струей,
Исчезает, уйдя на свободу,
Обретает священный покой.
Всё молчит. Высота зеленеет,
Просыпаются, ежась, цари.
И, как мертвые яркие змеи,
Загораясь, ползут фонари.
«Ты устал, отдохни…»*
Ты устал, отдохни.
Прочитай сновидений страницу
Иль в окно посмотри,
Провожая на запад века.
Над пустою дорогой
Помедли в сиянье денницы
И уйди, улыбаясь, как тают в пруду облака.
В синеве утонув,
Над водою склоняются травы.
Бесконечно глядясь,
Не увидят себя камыши.
Подражая осоке безмолвной и горькой, мы правы –
Кто нас может заметить
На солнце всемирной души?
Мы слишком малы.
Мы слишком слабы.
Птица упала.
Не упасть не могла бы,
Жить не смогла на весу.
Поезд проходит в лесу…
1931
«Ты устал, приляжем у дороги…»*
Ты устал, приляжем у дороги,
Помолчим, рожденные во зле.
Тонкие сияющие Роги
Пан склонил к измученной земле.
Тихо кулик мается над топью,
Где-то гаснет изумрудный свет.
Опершись на серебристый тополь,
Бог цевницу трогает в ответ.
Чистой ночью слышны эти звуки.
Кто шумит неведомо душе?
Спит земля, забыв дневные муки,
Рыба слабо плещет в камыше.
Отдыхают пальцы музыканта,
Волшебство купавы улеглось,
Молча смотрят в небо корибанты,
Устрашась рожденья стольких звезд.
Там среди отверженных Исусом
Юный Гамлет грезит у пруда
И над ним, лаская волос русый,
Ждет Русалка Страшного Суда.
Всё грустит, не ведая пощады.
Осень в поле иней серебрит.
Ничего блаженному не надо –
Он не ждет, не сердится, не мстит.
Человек познал свою свободу,
Слишком ярок он и слишком чист…
Ночь сошла на дивную природу,
На землю слетает мертвый лист.
1932
«В час, когда писать глаза устанут…»
В час, когда писать глаза устанут
И ни с кем нельзя поговорить,
Там в саду над черными кустами
Поздно ночью Млечный Путь горит.
Полно, полно. Ничего не надо.
Нечего за счастье упрекать,
Лучше в темноте над черным садом
Так молчать, скрываться и сиять.
Там внизу, привыкшие к отчаянью,
Люди спят, от счастья и труда,
Только нищий слушает молчание
И идет неведомо куда.
Одиноко на скамейке в парке
Смотрит ввысь закованный зимой,
Думая: там столько звезд, так ярко
Освещен ужасный жребий мой.