Налили по второй и выпили. Горькие воспоминания преследовали Молина. Он заговорил:
– Если б он, скотина, был настоящий товарищ, он бы сразу должен был сунуть под хвост той сволочи. Сочлись бы!
– Известно!
– Ну, если б она не взяла, да накляузничала бы следователю, я все же был бы в стороне, – не я подкупал, мне что за дело! А то не мне же было ей деньги предлагать.
– Ну, само собой. Да и мне неловко. Я так и думал, они с теткой обтяпают! А они вон что.
– Подлейшие твари! – взвизгнула матушка.
– Ну да ладно, и даром отверчусь.
Отец Андрей вдруг засмеялся и спросил Молина:
– На экзамене-то, говорил я вам, что вышло?
– Нет. А что?
– Да, да представьте, какая подлость! – закипятилась матушка.
– На Акимова накинулся, – рассказывал отец Андрей. – Не знает, дескать, геометрии. Единицу поставил. Переэкзаменовку, мол, надо. Ну, да мы еще посмотрим. Почем знать, чего не знаешь.
– Это, знаете, из зависти, – объясняла матушка, – отец Акимова подарил батюшке на рясу, а ему – шиш. Акимов – купец почтительный, только, конечно, кому следует; ведь всякий видит, кто чего стоит. Батюшка Андрей Никитич, да что ж ты не угощаешь? Видишь, рюмки пустые.
– И то, – сказал батюшка и налил.
– Эх! – крикнул Молин. – Руси есть веселие пити, не можем без того быти.
– Евгения! – крикнул отец Андрей в открытую дверь кухни. – Ты это с кем там тарантишь?
– Да это, батюшка, мой брат, – ответила Евгения. Мальчишка лет двенадцати опасливо жался к углу кухни. Боялся отца Андрея: учился в городском училище.
– Брат? Ну и кстати. Пусть посидит там, мне его послать надо. Удивляюсь я только тому, – обратился отец Андрей к Молину, – как это наши мальчишки не устроят ему сюрприза за единицы. Пустил бы кто-нибудь камешком из-за угла, – преотличное дело! Ха-ха-ха! Матушка взвизгнула от удовольствия.
– В загривок! – крикнула она и звонко засмеялась. Молин кивнул головою на открытую дверь кухни. Отец Андрей закричал:
– Евгения, дверь запри! Ишь напустила чаду, кобыла!
Евгения стремительно захлопнула дверь. Отец Андрей тихонько засмеялся.
– Чего там? – сказал он.
– Все же неловко, – ученик, и все такое.
– Чудак, да ведь я нарочно, – зашептал отец Андрей, – пусть слышит. Скажет товарищам, – найдется шалун поотчаяннее, да и запустит.
Отец Андрей снова захохотал и налил по четвертой рюмке. Молин сочувственно захихикал и показал пожелтелые от табака зубы. Он проглотил водку и крикнул:
– Эх, завей горе веревочкой!
– Все шляется к Логину, – сказал отец Андрей.
– А, к слепому черту! Ишь ты, агитатор пустоголовый, нашел себе дурака, пленил кривую рожу. Ну, да он мастак бредки городить.
– Вожжались с Коноплевым, да расплевались, – сообщила матушка.
– Ишь ты, лешева дудка, куда полезла! Почуял грош.
– Ничего, сведется на нет вся их затея, общество это дурацкое, – злорадно сказал отец Андрей.
– А что? – спросил Молин.
– Да уж подковырнет их Мотовилов.
– Подковырнет! – с азартом воскликнула матушка.
– Уж Мотовилова на это взять, – согласился Молин, – шельмец первой руки.
– Да, брат, – разъяснял отец Андрей, – ему в рот пальца не клади. С ним дружить дружи, а камень за пазухой держи.
– Шельма, шельма, одно слово! – восторгалась матушка.
– Но умная шельма, – поправил Молин.
– Да я то же и говорю: первостатейная шельма, молодец, – продолжала матушка. – Уж мой Андрей Никитыч хитер, ой хитер, а тот и еще хитрее.
Глава двадцать восьмая
Логин вернулся из гимназии рано и в вялом настроении. Сел за стол, лениво принялся завтракать. Водка стояла перед ним. Логин посмотрел на бутылку и подумал, что привычка пить каждый день – скверная привычка. Откинулся на спинку стула и продекламировал вполголоса:
Потом придвинул к себе бутылку и рюмку, налил, выпил. Мысли стали веселы и легки.
В это время раздался неприятно-резкий стук палкою в подоконник открытого окна. Логин вздрогнул. Досадливо нахмурился, вытер губы салфеткою и подошел к окну.
– Дома, дружище? – раздался голос Андозерского. Логин сделал вид, что очень рад, и отвечал:
– Дома, дома. Ну, что ж ты там, – заходи!
– Водка есть? – оживленно спросил Андозерский.
– Как не быть!
Андозерский проворно взбежал на крыльцо. Румяное лицо его казалось измятым. Маленькие глазки были сонны и смотрели с трудом. Голос у него сегодня был хриплый. Шея страдальчески вращалась в узком воротнике судейского мундира. Он сел к столу.