Наконец поднялся Мотовилов. Струя оживления пробежала в зале, – и вдруг настала тишина, да такая жадная, трепетная тишина, что нервным людям даже сделалось жутко. Мотовилов говорил:
– Поздравляю вас, дети, с окончанием вашего годичного труда. При этом не могу не высказать вам моего наблюдения: я замечаю на ваших лицах отпечаток грусти. Не стану расспрашивать вас о причинах этой грусти, так как она касается отчасти и нас самих. Мы не видим в своей среде вашего учителя и нашего сотоварища, Алексея Иваныча Молина. Я не имею права вдаваться в обсуждение причин, по которым мы его здесь не видим. Но общественное мнение громко говорит об его невиновности, – и мы уверены, что закон и общественная совесть снимут с него пятно, возводимое обвинением. Мы можем надеяться, что снова увидим Алексея Иваныча в своей среде таким же, каким он был и прежде, полезным деятелем. Прощайте, дети! Идите по домам!
Все зашевелились. Задвигались стулья. Ученики расходились со своими родителями. Гости шумно заговорили. Какая-то барышня спрашивала:
– Только-то и было?
Многие были разочарованы – ждали большего. Казначей говорил:
– Да, это не того, – перцу мало. Надо было этого Шестова хорошенько пробрать.
Исправник заступился за Мотовилова:
– Нет, братцы, он все-таки молодец, енондершиш, за словом в карман не полезет.
– И гладко стружит, и стружки кудрявы, – сказал Дубицкий.
Крикунов был вполне доволен: глазки его весело горели, и он злорадно посматривал на Шестова. Мотовилова окружили: поздравляли, горячо восхваляли речь. Он сиял и самодовольно говорил:
– Я, господа, на правду черт. Я нараспашку, говорю по-русски, режу правду-матку.
Приглашал оставаться на завтрак. Для завтрака очищали место в этой же зале: несколько учеников относили стулья в сторону, сторожа волокли столы, составляли их вместе, покрывали скатертями. Когда лишний народ вывалился, стало свежее и прохладнее. С улицы доносились веселые детские крики, птичий писк и струи теплого воздуха.
– Вы останетесь? – спросил Шестов у Логина.
– Не имею охоты, – улетучусь незаметно.
– Ну и я с вами уйду.
Но не удалось уйти незамеченными: Крикунов бегал по училищу в хлопотах и попыхах и наткнулся на них, когда они разыскивали пальто.
– Василий Маркович! Егор Платоныч! Голубчики, куда же вы?
– Извините, Галактион Васильевич, не могу, – решительно сказал Логин.
– Помилуйте, да как же можно! Обидеть нас хотите. Да вы посидите хоть немножко.
– Душой бы рад, да некогда, не могу! Уж простите.
– Да нет, я вас не пущу. А вы, Егор Платоныч, да вам-то уж и совсем нельзя: ведь вы здесь свой, – как же это можно!
Шестов сконфузился и покраснел.
– Нет уж, я уж не могу, извините, – лепетал он и теребил пальто.
– Ну полно, полно, снимайте пальто! – все решительнее говорил Крикунов.
Шестов уже было повернулся к вешалке. Бросал умоляющие взгляды на Логина.
– Мое почтение, Галактион Васильевич, – решительно сказал Логин и пожал руку Крикунова. – Пойдемте, Егор Платоныч, – сказал он Шестову тем же решительным голосом, взял его под руку и быстро пошел к выходу.
Шестов обрадованно вздохнул. А Крикунов канючил им вдогонку:
– Ну как же это можно! Эх, господа, что ж вы делаете!
Шестов весело смеялся: чувствовал себя в безопасности.
Логин говорил, когда вышли на улицу:
– Не будь меня, пришлось бы вам провести несколько часов в осином гнезде!
– Да, что поделаешь, такой уж у меня характер, не могу отказываться.
– А вы и не отказывайтесь, если не можете; вы только делайте по-своему.
– Да, – жалобно протянул Шестов, – не очень-то это просто.
– Что там не очень! Вы меньше думайте о том, что о вас думают, да как на вас смотрят, а сами внимательнее посматривайте да послушивайте. Вот, хотите, я вам речь Мотовилова на память повторю?
Логин повторил речь от слова до слова. Шестов сказал:
– У вас отличная память!