Митя перешагнул через высокую балку. Видно было, что здесь живут, – прибрано и подметено.
Бледная и некрасивая девочка подняла глаза от книги и смотрела на Митю спокойно и кротко. Митя рассматривал ее и дивился. Она была вся так тонка и бледна, что в полумгле, за светом, падавшим на книгу, казалась почти бестелесною. Тонкие косточки спереди на шее выдавались под кожей: девочка была в сарафане и рубашке, открывавшей руки и плечи. Сарафан – ситцевый, бледно-зеленый с крапинками, полинялый, уже короткий для девочки. Руки и ноги желтоватые, словно вылепленные из воска. Щеки у девочки были худые, рот большой, глаза серые. Волосы светлые, гладкие, в косичке; косичка тонкая, до пояса. Девочка сидела спокойная, тихо дыша, – почти не дыша, – как не живая, – но милая. И сердце Митино влеклось к ней.
– Садись, мальчик, отдохни; ты, я вижу, притомился, – сказала она явственно-тихо и неторопливо и отложила книгу.
Митя сел на балку, близ девочки. Все ему было здесь странно, – и от того, что близка крыша, представлялось, что они все сидят необычайно высоко.
– Ты откуда такой взялся? – спросила старуха.
– Да я гулял, – рассказал Митя, – а наш учитель увидел, – я в городском учусь, – так я от него убежал, да сюда и попал, – а то бы он пристал отчитывать.
– Шалунишка, – молвила старуха.
Она продолжала вязать и сидела спокойная, словно дремала или уж устала очень. Лицо у нее было неподвижное, темное, морщинистое. Обе говорили тихо, – как будто издали доносились их голоса.
– Пусть отдохнет, что нам, – сказала девочка. – Меня Дуней звать, а тебя?
– Митя. А фамилия – Дармостук.
– Дармостук, – повторила девочка и не улыбнулась. – А мы Власовы.
– Ну? Власовы? – с радостным удивлением переспросил Митя, – у меня учитель был Власов, добрый такой, – только он помер. А вас как надо звать? – обратился он к старухе.
– Знакомец выискался, знакомится, – с легкой усмешкой сказала старуха.
Дуня ответила за нее:
– Катерина Васильевна.
– А вы что же здесь? – спрашивал Митя.
– Мы с мамочкой здесь живем, – объяснила Дуня, – потому что мамочка теперь без места. Наша знакомая, одна кухарка здешняя, пустила нас сюда, – только ее барыня не знает.
– А как же вы, когда белье вешали?
– А мы кочевали на другие чердаки, – отвечала девочка спокойно.
– А где же вы спите?
– Когда на кухне, если можно, а то чаще здесь. Если здесь, то надо рано ложиться: огня жечь нельзя, – пожар сделаешь.
– И лампадки не затеплишь, – сказала мать.
В углу висел образ, но без лампады. Странно было видеть, что он так низко.
– Что ж такое, – сказала Дуня, – ночью звезды светят. Каждая звезда, как лампадка хрустальная.
Она перевела спокойные, ясные глаза на окно и протянула к нему тонкую руку. Митя, повинуясь ее указанию, подошел к окну и увидел близкое, ясное небо. Митино сердце дрогнуло от радости.
– Как близко небо-то! – тихо сказал он и оглянулся на Дуню.
Девочка положила руки на колени и сидела тихо, как неживая. Митя опять приник к окну.
Пустынное близкое небо… Железная крыша, – и дальше крыши да трубы… И так тихо, как будто и нет никого около Мити, и не дышит никто. Тихо!
Митя отвернулся от окна. Обе сидели смирно. Спицы звенели, как муха жужжит. Жутко стало Мите. И старуха, и девочка молча смотрели на него.
– Как у вас тут тихо! – сказал Митя.
Они молчали. У Мити кружилась голова. Он думал, что ночью здесь страшно. В углах лежала мгла. Крыша часто шелестела, как будто кто-то легкий пробегал по ней. С лестницы доносились порою глухие отзвуки от шагов, голосов, хлопанья дверьми.
– А вам не страшно? – спросил Митя.
– Кого, глупый мальчик? – ласково спросила Дуня.
Митя застенчиво улыбнулся и сказал:
– Домового.
– Домовой не тронет, – с легкою усмешкою отвечала Дуня. – Вот нам дворников приходится бояться, как бы не согнали, и хозяина домового. От них не отчураешься, коли захотят выгнать.
– В ночлежном-то по пятаку припасай с носа, гривенник за ночь, легко сказать! – заговорила старуха, и в ее голосе послышался испуг.
– Вот вы скоро место найдете, – сказал Митя, – тогда отсюда съедете.
– Дай-то Бог, дай-то Бог, – сказала старая, вздыхая.
Митя помолчал, думая, чем бы еще утешить Дуню и Дунину мать.