И мерещится старику, – вот он маленький, вот мама у него барыня, и есть у него обруч да палочка, и он играет, – палочкой обруч гонит. Наряд на нем беленький, ножки-то у него пухленькие, коленки голенькие…
День за днем, тот же труд, и мечта все та же.
Раз, возвращаясь домой под вечер, увидел старик на дворе обруч от старой бочки, – черный, шершавый обод. Старик задрожал от радости, и слезы выступили на его тусклых глазах. Быстрое, почти бессознательное желание мелькнуло в его душе.
Старик опасливо огляделся, наклонился, трепетными руками ухватил обруч и понес домой, стыдливо улыбаясь.
Никто не заметил, не спросил. Да и кому какое дело? Старикашка в лохмотьях несет старую, ломаную, никому не нужную вещь, – кому на него смотреть!
А он-то нес крадучись, боялся, – засмеют. Для чего взял, зачем понес, – и сам не знал.
Так похож на тот, что был у мальчика, – ну и взял. Что ж такое, пусть полежит.
Посмотреть, потрогать, – живее мечты, тусклее фабричные гудки да шумы, туманнее шумная мгла…
Несколько дней обруч лежал у старика под кроватью, в его бедном, тесном углу. Иногда старик вынимал обруч, смотрел на него, – этот грязный и серый обруч тешил старого, – и живее являлась неподвижная мечта о счастливом мальчике.
Однажды, в ясное, теплое утро, когда птицы гомозились в чахлых городских деревьях веселее вчерашнего, встал старик пораньше, взял свой обруч и пошел за город, подальше.
Покашливая, пробирался он в лесу между старыми деревьями да цепкими кустами. Непонятно ему было молчание сумрачных деревьев, покрытых сухою, темною, растрескавшеюся корою. И запахи были странны, и мхи дивили, и папоротник рос, как сказочный. Не было пыли и шума, и нежная, дивная мгла лежала позади деревьев. Старые ноги скользили по настилу хвои, спотыкались о вековые корни.
Старик сломал сухую ветку и надел на нее обруч.
Лужайка лежала перед ним, светлая, тихая. Многоцветные, бесчисленные росинки искрились на зеленых былинках недавно скошенной травы.
И вдруг скинул старик с палки обруч, ударил палкой пр обручу, – тихо покатился обруч по лужайке. Старик засмеялся, засиял, побежал за обручем, как тот мальчик. Он вскидывал ногами, и палочкой подгонял обруч, и так же высоко над головою, как тот мальчик, подымал руку с палочкой.
Чудилось ему, что он мал, нежен да весел. Чудилось ему, что за ним идет мама, смотрит на него да улыбается. Как ребенку, первоначально, свежо стало ему в сумрачном лесу на веселой траве, на тихих мхах.
Козлиная, пыльно-серая борода на ослабленном лице тряслась, и смех с кашлем дребезжащими звуками вылетал из беззубого рта.
И полюбил старик по утрам приходить в лес, играть обручем на этой прогалинке.
Иногда подумает, что могут увидеть, осмеять, – и от этой мысли становилось вдруг нестерпимо стыдно. И стыд был похож на страх: так же обессиливал, подкашивал ноги. Пугливо, стыдливо озирался старик.
Да нет, – никого не видно, не слышно…
И поиграв довольно, он мирно уходил в город, легко и радостно улыбаясь.
Так никто его и не увидел. И ничего больше не случилось. Мирно поиграл старик несколько дней, – и в одно слишком росистое утро простудился. Слег, – и скоро умер. Умирая в фабричной больнице, среди чужих, равнодушных людей, он ясно улыбался.
И его утешали воспоминания, – и он тоже был ребенком, и смеялся, и бегал по свежей траве под сумрачными деревьями, – и за ним смотрела милая мама.
Жало смерти
Рассказ о двух отроках*
Жало смерти – грех
Два дачные мальчика забрались в глухой лесной уголок на берег реки и ловили рыбу на удочку. Речка обмелела, журчала по камням, так что во многих местах деревенские ребятишки легко могли переходить ее вброд. Дно было песочное и ясное.
Один из маленьких дачников удил внимательно, другой – рассеянно, словно между прочим. Один, Ваня Зеленев, производил с первого же взгляда впечатление урода, хотя трудно было сказать, что в нем особенно дурно: зеленоватый ли цвет лица? несимметричность ли его? большие ли и тонкие оттопыренные уши? слишком ли толстые и черные брови? или этот растущий над правою бровью кустик черных волос, за что Ваню дразнили иногда трехбровым? Все бы не беда, – но что-то искаженное чудилось в этом лице, – придавленное, злое. Держался он сутуловато, любил гримасничать и кривляться, – и так это вошло в его природу, что многие считали его горбатым. Но он был совсем прямой, сильный, ловкий и смелый, даже дерзкий иногда. Он любил лазать на деревья, разорять птичьи гнезда, и при случае охотно поколачивал маленьких. Одежда на нем была старая и заплатанная.