Солнце стояло еще не высоко. В гостиной, небольшой, в два окна, с цветами у окон и по углам, с темною мебелью, было светло и грустно. Сквозь закрытые двери из внутренних комнат не слышно было движения и голосов. Шестов несколько раз порывался уйти, несколько рая подходил к дверям – и оставался. Наконец совсем уже собрался уходить и пошел из комнат. Но через две или три комнаты встретил Мотовилова.
– А, это вы, – сказал Мотовилов, на ходу подал руку и пошел впереди.
Мотовилов высок и тучен. Привычка на ходу слегка раскачиваться. Небольшая голова, – низкий покатый лоб, – седеющие, кудрявые, густые волосы; борода клином, полуседая. Затылок широкий, скулы хорошо обозначены. В разговоре слегка наклоняется одним ухом к собеседнику, – глуховат.
Указал Шестову кресло у преддиванного стола и сам сел на кресло по другую сторону. Пеструю скатерть озаряли косые лучи солнца; на ней стояла глиняная красная пепельница в виде рака и невысокая тяжелая лампа. Мотовилов постукивал пухлыми пальцами по скатерти. Шестов молчал и жался.
– Я хотел с вами поговорить о деле Алексея Иваныча, – начал Мотовилов, – вы вместе жили, вам это лучше известно. Вы как думаете, виновен он или нет?
– Я не знаю, – нерешительно отвечал Шестов. – Он сам говорит, что невиновен.
Мотовилов строго посмотрел на Шестова и заговорил с растяжкою:
– Такс. Признаться, мы все больше расположены верить Алексею Иванычу, чем этой девице. Алексей Иваныч, как говорится, ни мухам ворог. Но очень нехорошо, что ваша тетушка позволила себе дать такое показание. Очень жаль это.
– Да, но я-то при чем же? – сказал Шестов и весь зарделся.
– Мне кажется, – внушительно сказал Мотовилов, – что вы, как товарищ, должны были позаботиться о том, чтобы не вредить Алексею Иванычу. Для вас это особенно важно ввиду неблаговидных слухов, которые ходят в городе, о том, что вы принимали участие в возникновении этого дела.
– Вздорные слухи!
– Тем лучше. Но не скрою от вас, что эти слухи держатся упорно. Конечно, показание вашей тетушки уже дано, но его можно изменить.
– Что ж, следователь может еще допрос сделать, – смущенно говорил Шестов.
– Но может и не сделать. Я вам советую убедить вашу тетушку, чтоб она сама явилась к следователю и заявила ему, что ее первое показание, так сказать, не точно, что она не слышала, там, этой двери, ну и так далее, вообще, чтоб видно было, что нельзя сказать, входил он в кухню или нет.
– Я, Алексей Степаныч, говорил со своей тетушкой об этом деле, – сказал Шестов дрожащим голосом.
– Такс, ну и что же? – строго спросил Мотовилов.
– Она, конечно, не согласится на это. Все именно так и было, как она показывала.
– Ну, вы должны убедить ее, наконец даже заставить.
– Как заставить?
– Да, именно заставить. Вы содержите ее и ее сына на свой счет, ее сын освобожден от платы в нашей гимназии, – и это надо очень ценить, – она должна вас послушаться.
В лучах солнца глиняный рак на столе краснел, как Шестов, и стыдливо прятался под его вздрагивающими пальцами.
– Выходит, как будто я должен припугнуть ее, что прогоню ее от себя, если она не послушается?
– Да, в крайнем случае намекнуть, дать понять, даже прямо объявить. Это для вас самих очень важно, вся эта грязная история может отразиться даже на вашей службе.
Мотовилов придал голосу и лицу внушительное выражение, что любил делать.
– Нет, Алексей Степаныч, я не могу так поступить.
– Напрасно. Потом сами пожалеете. Кто заварил кашу, тому и расхлебывать.
– Это, по-моему, даже нечестно, – давать ложные показания.
Шестов встал. Дрожал от негодования, искреннего и наивного.
– Нет, вы меня не поняли, – с достоинством сказал Мотовилов, – я вам недолжного не могу посоветовать, – посмотрите, у меня борода сивая. Я вас просил только, во имя чести и правды, повлиять на вашу тетушку, чтобы она вместо неверного показания дала верное.
– Вот как! – воскликнул Шестов.
– Да-с, вот как. У вашей тетушки свои виды, а по нашему общему мнению, тут только один шантаж, и это обнаружится, могу вас уверить. А если ваш товарищ, к нашему общему сожалению, и пострадает из-за вашего коварства, то вы, поверьте мне, ничего не выиграете по службе.