– Да, это давно было, – сухо ответил он.
– Ведь мы с вами были почти как невеста и жених.
– Мало ли что!
– Почему бы не быть этому снова? Ведь вы уже делали мне предложение.
– Нет, я не делал.
– Не вы, так Ирина Авдеевна от вас, все равно.
– Нет, не все равно.
– Папаша вам даст, сколько вы просили.
– Я ничего не просил, я не алтынник.
– Он даже прибавит двести рублей.
Грубоватый голос Юлии Петровны звучал при этих словах почти музыкально. Доворецкий оставался непреклонным. Досадливо отвечал:
– Нет уж, Юлия Петровна, вы мне и не заикайтесь о деньгах. У вас есть жених: вы за Бинштоком ухаживаете, вы его и прельщайте вашими деньгами, а меня оставьте в покое.
– Что вы, Михаил Иваныч, что за жених Биншток! Это вот вы за Машенькой Оглоблиной ухаживаете.
– Оглоблина мне не пара.
– А я?
– Нет, то было два года тому назад. И вы за это время изменились, да и я себе цену знаю. И вы меня оставьте, пожалуйста. Не на такого наскочили!
Доворецкий решительно встал. Лицо его было красно и злобно.
– Раскаетесь, да поздно будет, – зловещим голосом сказала Юлия Петровна, отодвигая ноги и подбирая платье.
– Шкура барабанная, – проворчал Доворецкий, отходя.
Логин вошел в гостиную. Улыбка Анны опять показалась ему не то досадною, не то милою. Захотелось пройти к Анне. Клавдия остановила. Повеяло запахом сердца Жаннеты. Спросила:
– Вы не сели играть в карты?
– Какой я игрок!
Стояли у дверей, одни. Клавдия нервно подергивала и оправляла драпировку корсажа, которая лежала поперечными складками и была прикреплена у левого плеча, под веткою чайных роз.
– Мы будем танцевать, а вы… Послушайте, – быстро шепнула, – вы меня презираете?
– За что? – так же тихо сказал он и прибавил вслух: – Я не танцую.
– Что ж вы будете делать? Скучать?.. Вы меня очень презираете? Вы считаете меня нимфоманкой?
– Буду смотреть… Полноте, с какой стати! Презирать – глупое занятие, на мой взгляд, – я этим давно не занимаюсь.
Вкусова вслушалась в его слова со своего места и вмешалась в разговор:
– Это танцы-то – глупое занятие? Эх вы, молодой человек!
– Какой я молодой человек! Мы с вами – старики.
– Благодарю за комплимент, только я на свой счет не принимаю.
– Василий Маркович мастер говорить такие любезности, что не обрадуешься, – с кислою улыбочкой сказала Марья Антоновна Мотовилова.
Кто-то заиграл на рояле кадриль. Произошло общее движение. Откуда-то вынырнули и засуетились кавалеры с развязными жестами. Два-три военных сюртука чрезвычайно ловко извивались рядом со своими дамами. Статские кавалеры потащили дам; двигали в стороны плечами, словно расталкивали толпу. Барышни и дамы, которые отправлялись танцевать, имели обрадованный вид.
Логин рассеянно смотрел на нелепые фигуры кадрили. Молодой человек, который дирижировал, кричал глухим голосом.
«Дышать как следует, каналья, не умеет, а туда же, кричит!» – думал Логин.
Кадриль кончилась. Логин пробрался к Анне, сел рядом с нею и заговорил:
– Утомляют меня эти добрые люди!
– Почему вы называете их добрыми? – спросила Анна, ласково улыбаясь ему.
– Спросить бы их, каждый о себе что думает? Все оказались бы добрыми и хорошими. А если б им сказать, что хороших людей по нынешним временам не так много, чтоб всякая трущоба кишела ими, – как бы озлились эти добрые люди!
– Может быть, каждый только себя считает хорошим?
– Хорошо, кабы так…
– Мало хорошего!
Анна засмеялась. Логин сказал, улыбаясь:
– Ведь тут что утешительно? Что если все мои знакомые – хорошие люди, так в хорошие люди не трудно попасть, – я ведь знаю их, мерзавцев, – так рассуждает всякий и охотно наделяет каждого дипломом хорошего. А представить себе только, что хороших людей мало! Значит, это трудно! Ну я, положим, один хорош, остальные – подлецы. Но как же трудно удержаться в такой позиции! Потому их и злит всякая критика.
– Их только? А нас с вами? – оживленно спросила Анна.
– Что ж, было время; и я считал себя и многих моих друзей альтруистами, а за что? На поверку взять, так за то только, что мы на высокие темы умели красно говорить. Теперь мне и самое это словечко долговязое, «альтруизм», нелепым кажется.
– Вы считаете себя эгоистом?